|
-- Да. У меня опускаются руки. У меня буквально опускаются руки. Я чувствую себя совершенно безоружным против вашего кузена. -- Однако послушайте! -- заговорил я. -- Вы это серьезно? Уж не оттого ли вы осыпали беднягу всевозможнейшими оскорблениями? Не оттого ли так старались снабдить меня тем, в чем у меня нет ни малейшей нужды, -- еще одним врагом? Не оттого ли, что вы против него совершенно безоружны? "Вот мой последний снаряд, -- говорите вы, -- мои боевые припасы совершенно исчерпаны, погодите минутку, сейчас я выпущу последний снаряд. Снаряд его раздразнит, но ранить не сможет. Вот, смотрите, он вне себя от бешенства, а я теперь безоружен, еще один укол, еще пинок ногой -- ну вот, теперь он вконец обезумел! Укройтесь за моей спиной -- я совершенно безоружен!" Я спрашиваю себя, мистер Роумен, какова подоплека этой своеобразной шутки, чем она вызвана и не есть ли это самое настоящее предательство? -- Ваши слова меня не удивляют, -- сказал он. -- История и в самом деле из ряда вон выходящая, счастлив наш бог, что она уже позади. И, однако же, это не предательство, нет-нет, мистер Энн, это не предательство. Если вы соблаговолите послушать меня всего лишь минуту, я сумею вам это доказать. -- Казалось, он опять обрел прежнюю живость. -- Почему я все это затеял? -- вновь начал он. -- Ваш кузен еще не читал ту газетную заметку, но, как знать, когда бы он ее прочел. Ведь эта проклятая газета могла оказаться у него в кармане, почем знать? Мы были... можно сказать, мы и сейчас еще зависим от воли случая, цена которому два пенни. -- А ведь верно, -- согласился я. -- Об этом я и не подумал. -- Вот видите, -- воскликнул Роумен, -- вы полагали, это пустяк -- оказаться героем любопытной газетной заметки. Вы, вероятно, полагали, будто это тоже способ соблюсти тайну. Но вы глубоко заблуждались. Половина Англии уже твердит имя Шандивер, еще день-другой, и почта разнесет эту весть повсюду: такая у нас прекрасная машина для распространения новостей! Вы только подумайте, когда родился мой папенька... впрочем, я отвлекся. Вернемся к делу. У нас тут соединились такие горючие вещества, что мне и подумать страшно -- ваш кузен и газета. Стоило ему бросить один только взгляд на это известие, и что бы теперь уже с нами было? Спрашивать легко; отвечать куда сложнее, мой молодой друг. И позвольте вам сказать: виконт обыкновенно читает именно эту газету. Я уверен, она лежала у него в кармане. -- Прошу меня извинить, сэр, -- сказал я. -- Я погорячился. Я не понял, сколь велика опасность. -- Думаю, вы так никогда этого и не поймете, -- сказал Роумен. -- Но, право же, это унижение на людях... -- начал я. -- Это было безумием. Совершенно с вами согласен, -- прервал Роумен. -- Но так повелел ваш дядя, что мне оставалось делать, мистер Энн? Сказать ему, что вы убили Гогла? Едва ли это было возможно. -- Ну еще бы! -- согласился я. |
