|
-- И я совсем опозорена, что теперь скажут девицы из нашего пансиона! -- Ну-ну, все не так уж плохо! -- воскликнул я. -- Вы преувеличиваете, дорогая мисс... Прошу извинить мою нескромность, но я не знаю вашего имени. -- Мое имя Дороти Гринсливз, сэр. Зачем мне его скрывать? Боюсь, теперь оно только на то и годится, чтобы стать притчей во языцех, а ведь я совсем не о том мечтала! Кажется, во всем нашем графстве ни одна девица так не старалась заслужить всеобщее одобрение, как я. И до чего же я низко пала! Ах, господи, какая же я грешница, и упрямая какая, и во всем, во всем сама виновата! А теперь мне уж не на что надеяться! Ах, мистер... Тут она прервала свою речь и осведомилась, как меня звать. Мне нет нужды превозносить себя до небес, я ведь пишу не похвальное слово для академии, а потому признаюсь, что совершил непростительную глупость -- назвал ей свое настоящее имя. Ежели бы вы оказались на моем месте и увидели ее, такую хорошенькую, совсем еще девочку и годами и умом, услышали бы, как она говорит -- прямо как по-писаному, и во всей ее повадке столько детской благовоспитанности и вместе простодушного отчаяния, -- вы бы и сами не устояли и назвались настоящим именем. Она повторила его, чтобы лучше запомнить! -- Я всю жизнь стану за вас молиться, -- сказала она. -- Каждый вечер перед сном буду поминать вас в своих молитвах. Недолго спустя мне удалось убедить ее, чтобы она поведала мне свою историю, которая оказалась при -- мерно такой, как я и ожидал: то был рассказ о пансионе, об огороженном стеною парке, о плодовом дереве, в тени которого пряталась скамейка, о дерзком, беспутном франте, которого она приметила в церкви, о том, как они обменивались цветами и клятвами, об ее глупенькой подружке-наперснице, о карете четверкой и о том, как она быстро и полностью разочаровалась в своем избраннике. -- А теперь уже ничего не поделаешь! -- горестно всхлипнув, заключила она. -- Я поневоле должна признать, что совершила непоправимую ошибку. Ах, мсье де Сент-Ив, ну кто бы мог подумать, что я окажусь такой слепой, такой упрямой дурочкой, такой грешницей! Мне следовало бы сказать это прежде, только я, право, не знаю, когда это произошло: Роули, мистер Белами (так звали мужлана) и два наши форейтора, все верхами, догнали нас и образовали своего рода конный эскорт; они скакали то впереди кареты, то позади, и Белами то и дело красовался перед окошком и, пытался развлечь нас разговором. Принимали его так дурно, что, помня, с какой высоты он падал и как всего несколько часов назад юная леди, смущенная и пылкая, сама кинулась в его объятия, я чуть ли не пожалел его. Что ж, безжалостные удары судьбы обыкновенно приходятся на долю недостойных, так что теперь я был вправе ему сочувствовать, а форейторы -- над ним смеяться! -- Мисс Дороти, -- сказал я, -- желаете вы избавиться от этого человека? -- Ах, неужели это возможно? -- воскликнула она. |
