|
Услышать, как имя твое отдается в Уэстморлендских горах, среди приветственных кликов, наверно, даже лестно, но в ту минуту, когда (как я полагал) полицейские афишки уже неслись вслед за мною со скоростью ста миль в день, это было совсем некстати. Мало того. Воздать мне хвалу пожелал и архидиакон, и ему понадобилось всенепременно угостить меня вестиндским хересом, так что он повел нас в превосходную просторную библиотеку и там представил своей высокородной супруге. Покуда мы сидели в библиотеке за хересом, на веранде всех обносили элем. Наконец, речи были произнесены, мы обменялись рукопожатиями, малютка по настоянию папеньки подарила мне на прощание поцелуй, и все общество вышло на веранду проводить меня, и, пока моя карета не скрылась у них из глаз, все махали платками и шляпами и громогласно желали мне доброго пути, а во всех окрестных горах им усердно откликалось эхо. Мне же горы твердили другое: "Глупец, ну и натворил же ты дел?" -- Выходит, они разузнали ваше имя, мистер Энн, -- сказал Роули. -- Только уж на этот раз я не виноват. -- Это одна из тех случайностей, которые невозможно предвидеть, -- отвечал я с достоинством, которого вовсе не ощущал. -- Кто-то из них меня узнал. -- Кто же это, мистер Энн? -- спросил негодник. -- Бессмысленный вопрос. Какая разница кто? -- отвечал я. -- И впрямь, не все ли равно! -- воскликнул Роули. -- Я говорю, мистер Энн, сэр, ну и каша заварилась, а? Вот уж, как говорится, дали маху, правда? -- Я перестаю тебя понимать, Роули. -- Да я просто хотел спросить, что же нам теперь делать вот с ним. -- И Роули кивнул на форейтора, который маячил перед нами и в такт идущей рысью лошади то приподнимался на стременах (и тогда видны были заплаты на штанах), то снова опускался. -- Нынче поутру, когда вы на его глазах садились в карету, вы звались мистер Рейморни... помните, сэр, я все время исправно вас так величал... а теперь опять сели в карету и уже зоветесь мистер Сент-Ив, а когда станете выходить из кареты, у вас, может, будет еще какое новое имя? Вот что меня заботит, сэр. Коли вы меня спросите, так, по-моему, стратегия у нас сейчас самая никудышная. -- Parrrbleu! [52]. Оставишь ты меня наконец в покое! -- не выдержал я. -- Мне надобно поразмыслить. А ты никак не возьмешь в толк, что твоя дурацкая трескотня мне докучает. -- Прошу прощения, мистер Энн, -- сказал он и тут же прибавил: -- А французским вы сейчас не желаете заняться, мистер Энн? -- Мне не до французского! Поиграй-ка на своем флажолете. Нечистая совесть и в самом деле обращает всех нас в трусов! Я так был удручен своим необдуманным поведением нынче утром, что прятал глаза от своего мальчишки-слуги, и даже в его безобидном дуденье мне чудилась насмешка. Я взял иголку с ниткой, снял плащ и по солдатской привычке сам принялся его чинить. Нет занятия лучше, когда требуется поразмыслить, особливо же в трудных обстоятельствах, и за шитьем я и вправду мало-помалу обрел ясность мыслей. |
