|
С быстротой фокусника он засунул деньги в карман и, как истый сын лондонских задворок, с места в карьер принялся поливать меня грязью. -- Ладно, будь по-вашему, мистер Рейморни... То бишь, мистер Сент-Ив, или как там еще вы прозываетесь. Видали такую чертовщину? -- воззвал он к конюхам. -- Вот уж впрямь чертовщина, по-другому и не скажешь. Взялся я его возить, а он, треклятый сукин сын, как желает, так себя и прозывает, а на поверку выходит, он чертов мусью. Цельный день я его катал взад-вперед, и девиц увозили, и из пистолетов палили, и херес распивали и эль. И чего же он мне дает за все мои труды? Да чтоб ему, такому-сякому-разэтакому... И он стал выражаться так забористо, что я не осмеливаюсь воспроизвести здесь его художества. Тут я заметил, что Роули весь дрожит от ярости, еще минута -- и он окончательно поставит меня в смешное и дурацкое положение: схватится с форейтором врукопашную. -- Роули! -- с упреком воскликнул я. Строго говоря, мне следовало назвать его Гэммоном, но в эту минуту всем было не до того, и, надеюсь, промах мой никем не был замечен. В тот же миг я перехватил взгляд почтмейстера. Был он высок, тощ, лицо имел желчное и неприветливое; сразу видно, палец в рот не клади, человек смекалистый. Он тот же час приметил, что я в затруднении, не мешкая выступил из толпы, вмиг прогнал форейтора и уже снова был подле меня. -- Обед прикажете подать прямо в номер, сэр? Будет исполнено. Джон, в номер четвертый! Какое изволите заказать вино? Будет исполнено, сэр. Свежую упряжку, сэр? Нет, сэр? Как вам будет угодно. Каждую фразу он сопровождал чем-то вроде поклона и каждой предпосылал нечто вроде улыбки, без чего я отлично мог бы обойтись. Любезность его не была искренней, прикрываясь ею, он недоверчиво меня изучал -- он, конечно же, взял на заметку и сцену, разыгравшуюся у его крыльца, и беспорядочные выкрики форейтора, и когда меня наконец ввели в мой номер, я со страхом подумал, что неприятностей не миновать. Я чуть было не решил отказаться от своего намерения. Но, сказать по правде, теперь, когда имя мое стало всеобщим достоянием, страх мой перед почтовым дилижансом, который вез афишки, вырос безмерно, и я чувствовал, что мне кусок в горло не пойдет, пока я не избавлюсь от малиновой кареты. И вот, кое-как отобедав, я велел коридорному передать мой поклон содержателю гостиницы и просить его выпить со мною стаканчик. Он явился: мы обменялись положенными любезностями, и я приступил к делу. -- Кстати, -- сказал я, -- нынче поутру у нас в дороге произошла стычка. Вы, я полагаю, уже слыхали о ней? Он кивнул. -- Мне не повезло: пуля угодила прямиком в стенку моей кареты, -- продолжал я. -- И, сами понимаете, она мне теперь без надобности. Не найдется ли у вас на нее охотника? -- Оно, конечно, -- отвечал хозяин гостиницы, -- я сейчас ее оглядел, карета ваша почитай что вовсе погублена. |
