|
В конце концов куда скорее сам я мог узнать кого-либо из наших посетителей, нежели они -- опознать несчастного узника в таком щеголе. Я рад был оказаться наконец на вымощенном плитами тротуаре и скрыться из глаз толпы, которая дожидалась почты. И вот на склоне субботнего дня, в канун пресловутого шотландского воскресенья, мы идем по новому городу Эдинбургу, обремененные своим багажом. Мы все несем сами. Я не пожелал нанимать извозчика и даже от услуг носильщика отказался -- ведь он потом мог послужить связующим звеном между моей квартирой и почтовой станцией, а тем самым между мною, малиновой каретой и Эйлсбери. Я твердо решил окончательно оборвать цепь улик и во всем, что касается соблюдения осторожности, начать жизнь сначала, на новый лад. Первым долгом надобно было поскорее подыскать квартиру. Это было всего важнее, ибо в тот час и в том квартале, где нам встречались по большей части люди состоятельные -- денди, щеголи, светские барышни -- или почтенные адвокаты, доктора и иная ученая публика, направлявшаяся домой обедать, мы в своем модном платье и с громоздкой ношей, без сомнения, бросались в глаза. На северной стороне Сент-Джеймс-сквер, в окне четвертого этажа, мне посчастливилось приметить объявление о сдаче комнат. Цена и удобства моего жилища были мне равно безразличны; при выборе его я придерживался единственного правила: "в бурю хороша любая гавань", и потому мы с Роули, не мешкая ни минуты, вошли в подъезд и поднялись по лестнице. Двери нам отворила угрюмая особа в бомбазиновом платье; вид у ней был такой, словно ее всю жизнь гнетет тяжкий груз бессчетных потерь и последнюю утрату она понесла, быть может, лишь накануне нашего приезда, так что, обратясь к ней, я невольно понизил голос. Она отвечала, что да, комнаты сдаются, и даже показала нам их -- гостиную и спальню en suite [54], из которых открывался превосходный вид на Ферт-оф-Форт; комнаты были просторные, уютно обставленные, на стенах картины, на каминной полке раковины, на столе несколько книг -- все, как я увидел после, религиозного содержания и все подарены "моей духовной сестре" или "моему благочестивому другу во Христе, Бетии Макрэнкин". Но дальше этого мы не пошли; моя "духовная сестра" никак не желала совершить самый, казалось бы, естественный и приятный поступок на свете -- назвать цену, а только стояла и качала головой, да время от времени как-то постанывала, точно голубь, вся -- олицетворение уныния и настороженности. Такого сварливого голоса я еще отродясь не слыхал, и у меня звенело в ушах, когда она громоздила перед нами гору затруднений и препятствий. Никаких услуг она нам не обещает. -- На это у меня есть слуга, сударыня, -- возразил я. -- Это он-то? -- переспросила она. -- Да полноте! Неужто он и впрямь вам слуга? -- Мне очень жаль, сударыня, что вы его не одобряете. |
