– Между прочим, – спокойно сказал он Гаю, – мы сможем пострелять завтра. Я пока задержусь здесь, если ты не возражаешь.

– Возражаю?! – повторил Гай в полном восторге. – Ты слышала, Пресси? Он будет стрелять со мной и даст мне покататься на его лошади. Разве это не прекрасно, Пресси?! – Гай был в том возрасте, когда мужские игрушки, проявление искусства и отчаянной храбрости были поразительны и возбуждающи.

Это судьба, подумала Импрес; и это было то, о чем она не смела мечтать. Трей, которого можно было коснуться рукой. Трей улыбался ей, его чарам было невозможно сопротивляться, это было какое то колдовство.

Это, черт возьми, означало жизнь. Теперь мир, в который ворвался Трей, был очерчен и постоянен. В этом мире, абсолютно реальном для них, а не придуманном, она свободна располагать собой. Раздраженная пустыми надеждами, Импрес сказала более резко, чем хотела.

– Прекрасно, но, может быть, ты лучше поможешь мне приготовить картошку?

– Конечно, Пресси, конечно, – быстро согласился Гай, его голос был полон счастья. – Увидишь, как я научился это делать, пока тебя не было.

Когда и Трей предложил помощь, отказ Импрес прозвучал менее резко, чем ответ Гаю. Она видела, как счастлив Гай в мужской компании. Мальчику было нелегко оставить их сложившуюся удобную жизнь во Франции и в возрасте одиннадцати лет взять на себя обязанности и ответственность, которые были ему не по плечу. Хотя он, как и Импрес, в силу своей молодости легче, чем родители, приспособился к новой жизни и тяжелому физическому труду.

По напряженному лицу Импрес Трей понял ее состояние и не стал настаивать, желая избежать дальнейших разногласий. Ощущение ее мягких губ и нежного тела было настолько живым и ярким, что какой либо разлад между ними был для него немыслимым. Он поужинал в кресле у очага и через минуту уснул.

Держась только на силе воли во время тяжелого путешествия, Трей теперь был полностью выжат, его не до конца излечившийся организм оказался на пределе. И сейчас, казалось, он чувствовал, что достиг наконец желанной гавани, оказался там, где больше всего хотел, и его воля позволила ему расслабиться, потерять бдительность и уснуть.

– Помолчи, – упрекнула Импрес Гая, когда он заговорил слишком громко, – дай Трею поспать.

Во взгляде, которым она окинула спящего, была нежность. Она знала, каких усилий ему стоило следовать за ней в горы, каким упорством и мужеством нужно обладать, чтобы проехать в седле семьдесят миль по морозу, не оправившись после тяжелого ранения. Черт побери, наше неизвестное будущее, подумала она непроизвольно, и эту мерзавку Арабеллу Мак джиннис. Импрес хотела его, а этот его семидесятимильный пробег, она надеялась, также означал, что он хочет ее больше, чем Арабелл и Люси всего мира. Глядя на Трея, распростертого в мамином кресле, она подумала, что, возможно, нет ничего более важного в ее жизни, чем его пребывание здесь.

Импрес позволила проспать Трею почти час, прежде чем разбудила его. Он улыбнулся ей, затем, как ребенок, потер глаза, чтобы окончательно проснуться.

– Я рад, что нашел тебя, – прошептал он, и ее сердце забилось от счастья.

Ужин протекал мирно и уютно, керосиновая лампа бросала золотистый отблеск на стол и на лица трех, молодых людей. Казалось, они были одни в целом мире, затерявшиеся в горах в темноте ночи. Расслабившись в столь располагающей обстановке, Импрес наблюдала с облегчением, как Трей с аппетитом ел все подряд, нахваливая их поварское искусство.

– Да, пожалуйста, – с улыбкой ответил он на вопрос, хочет ли он еще горячего шоколада.

Если бы мир исчез, подумала она, кротко улыбаясь ему в ответ, а мы остались бы здесь навсегда!

Пит, предупрежденный Импрес, не донимал Трея расспросами и только осторожно осведомился об индейцах, скальпах и кровной мести.