Мальчишки переглянулись, улыбаясь.

Мы оделись, вышли в холодное утро. Рынок просыпался — торговцы раскладывали товар, зазывали первых покупателей. Мы прошлись между рядами и впервые за всё время я не смотрел на цены. Покупал то, что хотел.

Хорошую рыбу — судака, толстого, с белым мясом. Белый хлеб. Молодой сыр. Сливочное масло. Яйца. Молоко.

Матвей смотрел на меня с удивлением:

— Александр… это же дорого.

Я усмехнулся:

— У нас есть деньги. Можем позволить себе нормальный завтрак. Нужно показать детям ради чего мы бились.

Мы вернулись домой с полными корзинами. Разложили продукты на столе.

— Начинаем, — сказал я.

Тимка вскочил:

— Что я делаю?

— Режь хлеб. Толстыми ломтями, в палец толщиной.

Тимка взялся за буханку, начал резать. Матвей смотрел на меня:

— А я?

— Рыбу чисти. Затем снимай филе и режь порционными кусками.

Матвей кивнул, взял нож.

Я разжёг огонь посильнее, поставил две сковороды. В одну бросил кусок сливочного масла — оно зашипело, растеклось золотой лужей. Сладкий, молочный запах наполнил кухню сразу.

Взял миску, разбил в неё три яйца, плеснул молока, взбил вилкой. Тимка подал мне нарезанный хлеб.

Я опускал ломти в яичную смесь по одному, пропитывал с обеих сторон, выкладывал на сковороду. Хлеб зашипел, начал золотиться. Я переворачивал его, следя, чтобы корочка была ровной.

Когда гренки почти дошли, я посыпал их сыром — толстым слоем. Сыр начал плавиться, течь по краям, пузыриться. Запах был невероятный.

Матвей подал мне филе судака — белые куски, без костей. Я посолил их, посыпал сушёными травами, выложил на вторую сковороду. Рыба зашипела громко. Я жарил её быстро, на сильном огне.

Варя спустилась по лестнице, за ней младшие дети. Они остановились на пороге кухни, принюхались.

— Что это? — прошептала Варя.

— Завтрак, — ответил я, улыбаясь.

Я начал выкладывать еду на большое блюдо. Гренки с расплавленным, подрумянившимся сыром. Рядом филе рыбы.

Поставил блюдо на стол. Все расселись, весело переговариваясь.

— А что это за хлеб такой интересный? — спросила Маша.

— Это солнечный хлеб, — я улыбнулся.

— Солнечный? — спросил маленький Гриша. — Потому что до него солнце дотронулось?

— Конечно, — рассмеялся я. — Матвей знаешь как бегал, чтобы солнечные лучи поймать? Поэтому ешьте.

Дети набросились на гренки. Откусывали, и сыр тянулся длинными белыми нитями. Они жевали, закрывали глаза от удовольствия.

Варя попробовала рыбу. Откусила кусок — мясо распалось на белые хлопья. Она прожевала, проглотила, посмотрела на меня:

— Александр… это…словно и не было той недели. Как вспомню, аж вздрагиваю.

Она не договорила. Ну а я улыбнулся в ответ и сел рядом, взял гренку, откусил. Это был вкус тепла, вкус дома, которому ничего не угрожает. Ну и вкус победы, разумеется.

Я глянул на остальных. Дети ели, смеялись, тянулись за добавкой. Матвей с Тимкой уплетали рыбу, переглядывались, улыбались. Варя резала гренку на маленькие кусочки для самых младших.

И я подумал: Вот ради этого я дрался.

Победа над Гильдией ради самой победы ничего не стоит. Я воюю с ними ради того, чтобы они ели рыбу, а не пустую кашу. Смеялись за столом, а не голодали. Были в тепле, а не мёрзли.

Вот она, настоящая победа.

Дверь открылась резко, впустив порыв холодного воздуха.

На пороге стоял Угрюмый в длинном тулупе, покрытом снегом. За его спиной виднелись двое его парней — Волк и ещё один, которого я не знал.