— Что… повтори?

— Столы, стулья, миски, ложки, — повторил я четко, отчеканивая каждое слово по слогам. — Завтра мы открываем трактир прямо на ярмарочной площади. Людям нужно где-то сидеть и из чего-то есть.

Угрюмый моргнул. Потом еще раз, словно пытаясь прогнать наваждение. Открыл рот, закрыл его снова. Выдохнул медленно, и с каждой секундой в его голосе нарастало раздражение:

— Повар. Ты вообще понимаешь, с кем разговариваешь? Я контролирую всю Слободку. У меня тридцать человек под началом. Я бандит, а не проклятый краснодеревщик или торговец посудой!

— Знаю, — кивнул я спокойно, не отводя взгляда. — Прекрасно знаю, кто ты, но ты хочешь уничтожить Гильдию или нет?

Угрюмый сжал кулаки так сильно, что костяшки хрустнули:

— Конечно хочу! Я об этом мечтаю каждую ночь! Но какое, твою мать, отношение это имеет к столам и стульям⁈

— Самое прямое, — ответил я, и в моем голосе появилась сталь. — Без столов мы не сможем расширяться. А если не расширимся — нас просто задавят числом. Гильдия завтра притащит на площадь еще три павильона, еще десять поваров. Мы останемся с одной жаровней и лепешками.

Я шагнул ближе к нему. Угрюмый не отступил, но я видел, как напряглись мышцы на его шее:

— Сегодня мы показали городу, что можем драться. Завтра мы должны показать, что можем выигрывать. Для этого нужно постоянно бить на опережение. Всегда быть на шаг впереди противника.

Угрюмый смотрел на меня не мигая. Глаза сузились до щелочек, челюсть сжалась так, что желваки заходили под кожей. Он молчал долго, и в этом молчании чувствовалась угроза. Потом тихо, с явной угрозой в каждом слове:

— Ты правда думаешь, повар, что можешь просто так приказывать мне?

— Я не приказываю, — ответил я, держа его взгляд. — Я предлагаю сделку на равных. Ты хочешь уничтожить Гильдию — я тоже. Я даю тебе реальный шанс это сделать, но для победы мне нужна помощь.

Пауза повисла в воздухе. Огонь в очаге тихо потрескивал. Кто-то из детей в углу сглотнул так громко, что это было слышно через всю комнату.

— Столы, стулья, посуда, — продолжил я размеренно. — У тебя есть люди по всему городу. Есть связи на каждом рынке. Ты контролируешь половину торговли в Слободке. Найти мебель и посуду для тебя — плевое дело, если захочешь.

Угрюмый молчал. Лицо оставалось нечитаемым, но я видел работу мысли в его глазах.

Потом он медленно выдохнул — долго, с явным раздражением и усталостью:

— Допустим, найду. А кто, мать его, ее мыть будет? Миски, ложки — это же горы грязной посуды каждый чертов час!

— Твои люди, — сказал я без колебаний. — Волка поставь руководить. Он крепкий и рукастый парень.

Волк за спиной Угрюмого дернулся всем телом, словно его ударили:

— Эй, Александр, не борщи…

Угрюмый повернулся обратно ко мне. Молчание затянулось. Я видел внутреннюю борьбу на его лице — гордость против расчета, авторитет против возможной выгоды.

Наконец протянул, медленно, сквозь стиснутые зубы:

— Ты берешь меня в оборот, повар. Понял? Меня и всех моих людей.

— Понял, — кивнул я. — Но у тебя есть выбор, Угрюмый. Либо ты помогаешь мне — и мы вместе топим Гильдию. Либо отказываешься. Я выиграю и без тебя. Найду выход, потому что всегда находил его. Только не пожалей потом, Игнат.

Тишина растянулась — долгая, тягучая, почти физически ощутимая.

Угрюмый стоял неподвижно, сжав челюсти. Смотрел на меня оценивающе, взвешивая каждое слово. Потом резко, со смесью ярости и обреченного понимания выдохнул:

— Твою мать, повар!

Он резко развернулся к Волку:

— Идем! Найдем столы, стулья, всю эту чертову посуду.