Они уже научились мне доверять. Даже когда не понимали зачем.

Я оттолкнулся от стены:

— Одевайтесь. Тулупы, шапки, рукавицы. На улице мороз, пальцы отморозите за пять минут, если без рукавиц таскать камни.

Мальчишки закивали и начали подниматься из-за стола. Табуретки заскрипели. Кто-то зевнул во весь рот. Они потянулись к своим углам, где висели тулупы и лежали шапки.

Варя все это время стояла у очага, облокотившись о каменную кладку. Смотрела на меня настороженным взглядом. Лицо непроницаемое, но в глазах — что-то темное. Страх? Злость? Отчаяние?

Когда мальчишки ушли одеваться, она тихо спросила:

— Александр… — голос глухой, усталый. — Ты правда думаешь, что это сработает? Что ты построишь печь из обломков и камней, и она… что, будет работать?

Я посмотрел ей в глаза. Не отвел взгляд. Держал паузу.

— Должна, — сказал я просто.

Варя покачала головой. Медленно и, похоже, не веря.

— Должна, — повторила она с горечью. — Но что если нет?

— Она будет работать, — я посмотрел ей в глаза. — Никаких если.

Она выдохнула, опустила взгляд. Развернулась к столу и начала молча собирать грязные миски. Движения резкие, злые. Одна миска звякнула о другую слишком громко.

Я вышел из кухни, а через несколько минут мы собрались во дворе.

Рассвет уже полноценно начался — небо на востоке окрасилось в нежно-розовый и бледно-оранжевый, словно кто-то размазал акварель по холсту. Солнце еще не показалось, но свет уже был — серый, холодный, зимний. Длинные тени от домов ложились на снег.

Мороз крепчал. Дышать было больно — воздух обжигал легкие, оседал инеем на бровях и ресницах. Снег под ногами скрипел так громко, что казалось, весь квартал должен проснуться.

Я обернулся. Передо мной стояли пятеро мальчишек в тулупах, шапках и толстых рукавицах.

— Слушайте внимательно, — сказал я, глядя на каждого по очереди. — Камни нужны крепкие, которые не крошатся, не трескаются. Ищите плоские, чтобы укладывать один на другой. Размером вот такие. — Я показал руками — примерно с голову взрослого человека. — Больше можно, меньше — нет. Понятно?

— Понятно, — кивнул Матвей.

— До полудня печь должна быть собрана, — продолжил я. — Это значит, что камни нужны через два часа. Максимум — три. Чем быстрее притащим, тем быстрее начнем строить.

Тимка потер ладони друг о друга, согревая:

— А если не успеем?

Я посмотрел на него:

— Успеем, потому что иначе нельзя.

Он кивнул.

— Тогда вперед, — сказал я и первым двинулся к воротам.

Мальчишки последовали за мной. Мы вышли за ворота — в холодное, просыпающееся утро Слободки.

Мы шли по узким улицам, где дома стояли так близко друг к другу, что крыши почти соприкасались. Из труб поднимался дым. Снег под ногами был утоптанный, грязный, смешанный с золой.

Я шел впереди, мальчишки — следом гуськом. Тимка рядом, остальные чуть поодаль.

— Куда сначала? — спросил Матвей, перепрыгивая через замерзшую лужу.

— К Степану, — ответил я, не оборачиваясь. — Заберем тележку. Иначе на себе камни таскать будем до вечера.

Тимка кивнул с облегчением:

— Точно, а то я уже думал, как мы все это потащим.

До мастерской мы дошли быстро. Я открыл дверь и из проема повалил пар — внутри явно топили печь.Тепло ударило в лицо, приятное после мороза. Пахло свежей стружкой.

Степан стоял у верстака, строгал доску. Услышав наши шаги, обернулся. Лицо усталое, под глазами темные круги — видно, всю ночь проработал.

— Александр! — Он отложил рубанок, вытер руки о фартук.