— Но зачем вам это? Вы свой выбор сделали. Булочки, одышка, ранняя могила. Дело хозяйское.

Сзади послышался шум отодвигаемого стула и тяжелое шарканье. Мокрицын схватил меня за локоть. Пальцы у него дрожали.

— Постой!

Я медленно обернулся.

— Александр… Саша… — он облизнул пересохшие губы. — Ты это… Ты правда можешь? Или смеёшься?

— Я поваром работаю, Игнат Савельевич. Мне некогда смеяться. Я говорю о том, что умею.

— Сделай, — выдохнул он с надеждой. — Сделай так. Что хочешь проси. Деньги, связи… Только помоги.

Я едва заметно улыбнулся. Клиент созрел. Выдержал долгую паузу, словно раздумываю о его предолжении. Пусть понадеется.

— Мог бы, — сказал я наконец. — Если бы у меня было время.

Мокрицын моргнул.

— Время? При чём тут…

— Две тысячи серебра, Игнат Савельевич. — Я отвернулся к окну, словно разговор уже наскучил. — Долг, который висит на мне благодаря вашим пеням. Через пять дней я должен отдать эти деньги, иначе потеряю всё.

— Но…

— Я работаю по двадцать часов в сутки. Встаю до рассвета, ложусь за полночь. Каждая минута на счету. — Я пожал плечами, не оборачиваясь. — Так что простите. Не до вас. Мне бы самому выжить.

Повисла тишина. Я слышал его тяжёлое дыхание, скрип половицы под переминающимися ногами. Пусть думает и сам дойдёт.

— Долг, — произнёс судья медленно. — Две тысячи. Это ведь вексель Кирилла? Тот самый, с пенями…

Я не ответил.

— Который я подписал, — голос Мокрицына стал глуше. — Тело долга — восемьсот. Остальное — мои пени.

Снова тишина. Можно было услышать как шестеренки скрипели в его голове.

— Если я отменю пени… — начал он с надеждой.

Я обернулся. Посмотрел на него холодным взглядом. Таким, от которого люди начинают ёжиться.

— А с чего бы вам их отменять?

Мокрицын осёкся.

— Ну… чтобы у тебя появилось время…

— Время для вас?

— Да! То есть… — он запутался, покраснел.

— Игнат Савельевич. — Я сделал шаг к нему. — Вы вообще помните, что подписывали? Кроме Кирилловых пеней?

Судья молчал, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх.

— Телега, — сказал я тихо. — Телега с жаровней и продуктами. Накануне ярмарки. Помните?

Он побледнел.

— Я… какая телега…

— Та самая, которую ваши приставы конфисковали по вашей бумаге. Мука, масло, мясо — всё, что я закупил на последние деньги. Жаровня, которую мы строили. Телега, на которой собирались ехать на ярмарку и доказать всему городу, что мы не травим людей тухлятиной.

Я сделал ещё шаг. Мокрицын отступил, упёрся спиной в стену.

— Знаете, кто со мной работает? — продолжал я. — Дети. Сироты из Слободки. Я их подобрал, дал крышу над головой, научил делу. Они продавали пирожки, зарабатывали на еду. Впервые в жизни не побирались, не воровали — работали. И тут приходят ваши молодчики с бумажкой за вашей подписью.

Голос мой оставался ровным и спокойным. Это пугало больше, чем крик.

— Забрали всё. Телегу, жаровню, продукты. Всё, что у нас было. Оставили детей без еды, работы и надежды. Зимой, Игнат Савельевич.

Мокрицын открыл рот, но я не дал ему вставить слово.

— А знаете, что было потом? Я думал, как объяснить им, почему взрослые дяди в красивых кафтанах забрали у них последнее.