Я подождал ещё несколько секунд, а потом заговорил.

— Одышка, — сказал я спокойно. — После двадцати слов на повышенных тонах вы уже задыхаетесь. Сколько ступенек до вашего кабинета в управе, Игнат Савельевич? Двадцать? Тридцать? Вы ведь останавливаетесь на середине, верно? Делаете вид, что разглядываете что-то в окне, а на самом деле ждёте, пока сердце перестанет колотиться о рёбра.

Мокрицын уставился на меня с открытым ртом, но слова кончились.

— Вы потеете, когда едите, — продолжал я. — Я видел это на ужине. Каждое блюдо — и платок ко лбу. Это организм пытается охладить себя, потому что переваривание пищи для него — тяжёлая работа. Как для лошади — тащить гружёную телегу в гору.

— Ты…

— Ваши лодыжки отекают к вечеру. Вы снимаете сапоги дома и видите красные полосы от голенищ. По утрам пальцы плохо гнутся, особенно если накануне ели солёное. Ночью просыпаетесь, чтобы попить воды, потому что во рту пересыхает. И храпите так, что жена давно спит в другой комнате.

Мокрицын молчал. Он больше не кричал и не угрожал, а стоял посреди кабинета, и с каждым моим словом плечи его опускались всё ниже.

— Откуда ты… — прохрипел он.

— Я повар, Игнат Савельевич. Хороший повар знает, что еда делает с телом и я вижу, что ваше тело кричит о помощи. Громко кричит. Вы его просто не слышите.

Я отлепился от стола, подошёл ближе. Мокрицын отшатнулся, словно я собирался его ударить.

— Вы не живёте, — сказал я тихо, глядя ему в глаза. — Вы медленно убиваете себя. Каждым куском хлеба, куском мяса. Каждым пирогом, который засовываете в рот, потому что вам скучно, или грустно, или просто нечем заняться. Это яд, Игнат Савельевич. Медленный, сладкий, вкусный яд. И вы травитесь им каждый день.

Повисла тишина.

Мокрицын стоял, опустив голову. Толстые плечи вздрагивали. Я думал, что он снова взорвётся, начнёт орать, угрожать, топать ногами. Вместо этого он сделал то, чего я не ожидал.

Он заплакал.

Беззвучно, только слёзы катились по щекам, смешиваясь с потом. Городской судья, гроза торговцев и должников, плакал как ребёнок, которому сказали правду о Деде Морозе.

Я молчал, давая его отчаянию настояться. Вот только смотрел на него не с жалостью, а с научным интересом.

— Жаль, — произнёс я наконец, словно разговаривая сам с собой. — Искренне жаль. Ведь при вашем статусе и возможностях всё могло быть иначе.

Мокрицын шмыгнул носом, поднял красные глаза:

— Иначе? О чём ты…

— О жизни, Игнат Савельевич. О жизни, где еда приносит радость, а не одышку. Где можно съесть стейк, политый густым соусом, и при этом чувствовать легкость. Где штаны нужно ушивать, не потому что живот растёт, а потому что он тает.

Я замолчал, наблюдая за реакцией, ведь мои слова падали в благодатную почву.

— Вы ведь даже не представляете, каково это — просыпаться бодрым, — продолжил я тише. — Чувствовать вкус, настоящий вкус, а не просто набивать утробу. Жена, может быть, вернулась бы в вашу спальню…

В глазах судьи загорелся голодный огонёк надежды пополам с недоверием.

— Ты мне сказки рассказываешь, — прохрипел он. — Лекари говорили… Голодать надо. Капусту жевать.

— Лекари лечат болезни, а я знаю продукты, а еще знаю как обмануть организм и заставить его сжигать жир, наслаждаясь каждым куском. Это целая наука. Сложная, редкая…

Я сделал вид, что собираюсь уйти, чуть отвернувшись к столу.

— Но зачем вам это? Вы свой выбор сделали.