— Нравится?

— Ещё бы! — он аж подпрыгнул. — Я в таких домах и не бывал никогда!

— Хорошо. Скоро будешь знать тут каждый угол.

Я остановился у входа. Шестнадцать человек сгрудились передо мной — в рваных тулупах, стоптанных сапогах, с обветренными лицами. Смотрели на здание с благоговением и страхом. Кто-то переминался с ноги на ногу, не решаясь подойти ближе.

Дарья стояла чуть в стороне. Разглядывала вывеску, потом меня, потом снова вывеску. На её лице боролись надежда и недоверие.

— Это точно не шутка? — спросила она тихо. — А то я уже приготовилась, что сейчас скажете: «Ладно, повеселились, идите обратно в свою Слободку».

— Никаких шуток, — я покачал головой и посмотрел ей в глаза. — Вы теперь здесь работаете. Это ваш дом. Заходим.

Толкнул дверь.

Внутри пахло воском от свечей и пряными травами. Тепло от очагов ударило в лицо — после уличного холода показалось, что вошли в баню. Приятное, сухое тепло, от которого сразу захотелось расслабиться.

Новички ввалились следом — и замерли на пороге, как вкопанные. Рты пооткрывались. Глаза заметались по залу, цепляясь за каждую деталь: резные панели на стенах, люстра под потолком, белые скатерти на столах, начищенные до блеска подсвечники.

— Это… это зал? — выдохнул Петька. Голос у него охрип от волнения. — Тут одна люстра стоит больше, чем весь наш дом… да что дом — вся наша улица!

— Люстра красивая, — согласился я. — Но вы важнее. Люстру можно купить, а хороших работников — нет.

Петька уставился на меня, не веря своим ушам. Кто-то за его спиной неуверенно улыбнулся.

Дарья молча прошла вдоль стены, разглядывая зал. Провела пальцем по спинке стула, по краю скатерти. Остановилась у окна, посмотрела на улицу. На её лице появилось странное выражение — не восторг, как у остальных, а что-то другое. Ностальгия. Боль. Она ведь работала в похожем месте, пока жизнь не выкинула её на дно.

Кирилл прошёл мимо, снял тулуп, повесил на крючок у входа. Обернулся к толпе, застывшей у порога в рваном тряпье, и открыл рот — я видел по его лицу, что сейчас скажет что-то колкое.

— Кирилл, — перебил я раньше, чем он успел. — Скажи Ивану — пусть кашу поставит. Большой котел чтобы на всех хватило и отвар.

Он моргнул, сбитый с мысли:

— Сейчас? Кормить?

— Конечно. Они с утра не ели, полчаса топали по морозу. Голодный человек ничего не запомнит, а мне нужно, чтобы они запоминали.

Кирилл поджал губы. Хотел что-то возразить, но передумал. Развернулся и ушёл на кухню. Дверь за ним закрылась с глухим стуком.

Я повернулся к остальным. Они всё ещё жались у порога, боясь пройти дальше. Будто невидимая черта отделяла их от этого мира.

— Раздевайтесь, — сказал я мягко. — Тулупы и шубейки вешайте на крючки. Потом садитесь за столы. Не стесняйтесь — здесь все свои.

Они зашевелились — медленно, неуверенно, будто боясь что-нибудь задеть или испачкать. Вешали одежду осторожно, будто крючки могли сломаться от одного прикосновения. Под тулупами обнаружились рваные рубахи, заплатанные штаны, поношенные платья. Одна из девушек попыталась спрятать дырку на рукаве, отвернувшись к стене.

Я подошёл к ней:

— Не прячь.

Она вздрогнула, подняла испуганные глаза.

— Одежда — дело наживное, — сказал я спокойно. — Заработаешь — купишь новую. А пока главное — руки и голова. Это у тебя есть, я вижу.