Гул прокатился по толпе. Подьячий даже не моргнул.

— Жителям означенных земель надлежит освободить свои жилища и вывезти имущество в срок две седмицы с момента оглашения сего указа.

— Две недели⁈ — вскрикнула женщина, прижимая к себе закутанного в шаль ребенка. — Куда нам идти⁈ Зима же! Снег лежит!

— Мы замерзнем!

— Убийцы!

Подьячий поднял руку в перчатке. Жест был ленивым и повелевающим.

— Тишина! — Его голос громко разнесся над площадью. — Имейте уважение к Закону! Он подождал, пока крики стихнут, и продолжил, чуть смягчив тон — теперь в нём звучала фальшивая забота:

— Совет проявляет милосердие. Дабы не оставлять переселенцев без крова в зимнюю пору, город выделяет места во временных рабочих бараках за Дальней Заставой. Каждой семье гарантируется угол и возможность работать на каменоломнях за оплату.

Толпа ахнула.

— На болота⁈ — заорал мужик в рваном тулупе, проталкиваясь вперёд. — В каторжные бараки⁈

— Каменоломни… — прошептала женщина рядом со мной. — Это же каторга. Это смерть.

Подьячий поморщился, словно от зубной боли. Ему явно хотелось оказаться сейчас в тёплой канцелярии, с чаркой вина, а не перед этой «грязной чернью». Он оторвал взгляд от свитка и посмотрел на мужика с презрением.

— Разумеется, — произнёс он ледяным тоном, — сие предложение есть акт доброй воли, а не принуждение. Мы не звери.

Он обвёл толпу взглядом, в котором читалось: «Скажите спасибо, что вообще разговариваю».

— Ежели кто не желает пользоваться щедростью города — волен искать жильё самостоятельно. Никто вас не неволит. Вы свободные люди. Можете селиться где угодно… разумеется, за пределами отчуждаемой зоны и центральных улиц, где бродяжничество запрещено.

— Где угодно? — прошипел Угрюмый. В его глазах разгорался нехороший огонь. — На какие шиши? Кто сдаст жильё слободским в городе без поручительства? Нас же никуда не пустят. Нас погонят как собак.

— Выбор за вами, — равнодушно бросил подьячий, сворачивая свиток и пряча руки в муфту. — Бараки с работой или улица.

— По истечении означенного срока, — продолжил он, перекрикивая шум, — будет произведён принудительный снос строений и конфискация оставшегося имущества в пользу городской казны.

Он спустился с помоста, окруженный кольцом стражи. Секунду стояла тишина. Люди переваривали услышанное. Им только что сказали: «Мы вас не сажаем в тюрьму. Мы просто забираем ваш дом и вашу землю, а дальше — подыхайте в сугробе или гните спину на каменоломнях за миску баланды, вы же свободные люди».

Это было убийство, завёрнутое в красивую гербовую бумагу. Лицемерие высшей пробы.

А потом толпа разразилась криками.

— Две недели⁈

— Куда нам идти⁈ Зима же!

— У меня дети! Пятеро детей!

— Убийцы! Душегубы!

Женщина рядом со мной упала на колени, завыла в голос. Старик схватился за сердце, его подхватили под руки. Где-то заплакал ребёнок.

В стражников полетел камень. Ударил в щит, отскочил. Строй даже не дрогнул.

— Спокойно! — рявкнул офицер. — Следующий, кто бросит — получит стрелу в глотку!

Лучники на крышах подняли оружие. Толпа отшатнулась.

— Сопротивление указу, — подьячий повысил голос, — будет расцениваться как бунт против городской власти и караться по всей строгости закона. Вплоть до смертной казни.

Подъячий сел в карету. Кучер держал лошадей под уздцы.