— Тише вы, — шикнула Варя, но сама улыбалась. Гриша, прикорнувший на стуле, даже не шевельнулся — спал мертвецким сном. — Соседей перебудите.

— Да плевать на соседей! — Матвей, обычно сдержанный, хлопнул Тимку по спине. — Мы это сделали, понимаешь⁈ Посадник ел мой соус! Посадник!

Угрюмый стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди. Не улыбался — но и обычной угрюмости в лице не было. Волк рядом с ним негромко хмыкал, глядя на веселящуюся молодёжь.

— Неплохо, повар, — сказал Угрюмый, поймав мой взгляд. — Неплохо. Елизаров мне понравился.

— Он тебе литр вина обещал прислать, — напомнил Волк.

— Два. Я торговался, пока ты в сортир ходил.

Дарья обнимала своих официантов, вцепившись в них так, будто боялась, что они исчезнут. По её щекам текли слёзы, но она смеялась.

— Справились, — всхлипывала она. — Господи, справились же…

Маша дёргала Сеньку за рукав:

— А тётя Аглая Павловна придёт куклу смотреть! Она обещала!

— Кто такая Аглая Павловна? — не понял Сенька, который с ней за одним столом сидел.

— Зотова! Строгая такая, седая! Ты что забыл⁈

— Зотова⁈ — Сенька вытаращил глаза. — Та самая ведьма, которой все боятся⁈

— Она не ведьма! Она хорошая!

Я смотрел на них — на эту разношёрстную толпу, которая ещё месяц назад не знала друг друга. Повара и подсобники, официанты и бандиты, дети и взрослые. Слободка и город. Все вместе, все — мои.

Мы сделали это, — подумал я. — Первый этап завершен.

Но праздновали не все.

Кирилл стоял рядом со мной на крыльце, чуть позади. Не кричал, не смеялся и не обнимался с остальными. Смотрел на веселье с выражением человека, который видит приближающуюся бурю, пока другие радуются солнцу.

Я подошёл к нему.

— Кирилл.

Он вздрогнул, повернулся. Лицо его было бледное, под глазами тени, в уголках рта залегли глубокие складки.

— Саша, — он говорил тихо, почти шёпотом, — ты понимаешь, что мы наделали?

— Накормили полсотни человек. По-моему, неплохо.

— Не шути. — Он облизнул губы. — Ты пообещал им… ты сказал Посаднику… Слободка, метки, закрытый клуб… Если мы не вытянем — нас уничтожат. Посмешищем станем на весь город.

— Не станем.

— Откуда ты знаешь⁈ — Голос его сорвался, он тут же оглянулся — не услышал ли кто. Понизил тон: — У нас восемь дней до выплаты. Восемь! Две тысячи серебра! Где мы их возьмём⁈

Я положил руку ему на плечо. Сжал — крепко, уверенно.

— Кирилл. Посмотри на них.

Он посмотрел. На Настю, которая кружилась с Агафьей. На Матвея, который что-то втолковывал Тимке, размахивая руками. На Угрюмого, который слушал очередную байку Ивана с каменным лицом, но не уходил.

— Час назад, — сказал я, — эти люди накормили городскую верхушку так, что те вылизывали тарелки. Судья, который всю жизнь ел в лучших местах, сказал, что ничего подобного не пробовал. Елизаров орал на весь зал, что любит меня. Жена Посадника вымакивала соус хлебом — она, в своих бриллиантах и бархате.

Кирилл молчал.

— Если бы мы взяли отсрочку у Судьи, — продолжил я, — мы стали бы должниками. Просителями. Людьми, которые выживают из милости. А сейчас — посмотри, что происходит.

— Что?

— Они хотят к нам попасть.