Судья поднял на него тяжёлый взгляд. Полное лицо с мешками под глазами, редеющие волосы, аккуратно зачёсанные на лысину. Мокрицын был из тех людей, которые выглядят старше своих лет — сорок пять, а кажется, что все шестьдесят.

— Какой к чёрту аппетит, Еремей… — он отодвинул тарелку с брезгливой гримасой. — Ты пришёл испортить мне утро окончательно?

— Разве оно ещё не испорчено? — Белозёров кивнул на овсянку. — После вчерашнего пира эта каша, должно быть, застревает в горле.

Белозеров сказал это намеренно, чтобы прощупать почву и узнать об ужине непосредственно от участника.

Мокрицын дёрнул щекой. Белозеров попал в больное.

— Не напоминай… — Судья откинулся на спинку стула, сложив руки на объёмном животе. Говорил он медленно, растягивая слова. — Я всю ночь не спал. Лежал и думал об этом проклятом супе. О паштете. О… — он сглотнул, — о десерте.

— Груша в вине? — уточнил Белозеров, который уже успел навести справки.

— Рубиновое сердце, — Мокрицын произнёс это почти благоговейно. — Она таяла на языке, Еремей. Таяла. А сегодня утром я проснулся — и что? Овсянка. Жена говорит, полезно для желудка. — Он скривился. — Какой желудок, когда душа горит?

Белозёров слушал эту тираду с нарастающим раздражением. Судья, взрослый мужчина, государственный чиновник — и ноет о еде как капризный ребёнок.

— Я пришёл по делу, Игнат Савельевич.

— Дело подождёт… — Мокрицын махнул рукой. — Налей себе чаю, если хочешь. Или вина. Вон там, на буфете.

— Не хочу.

— Как знаешь… — Судья снова потянулся к овсянке, зачерпнул ложку, поднёс ко рту — и с отвращением опустил обратно. — Не могу. Физически не могу это есть. После вчерашнего — не могу.

Белозёров начинал терять терпение. Он приехал решать дела, а не слушать гастрономические страдания. Он и так уже все понял об этом проклятом ужине.

— Игнат Савельевич…

— Знаешь, что самое обидное? — Мокрицын будто не слышал. — Я ведь пытался. Подошёл к Кириллу после ужина, намекнул, что мог бы придержать вексель. Дать отсрочку. Думал — они оценят, будут благодарны, потом пригласят в этот их «Веверин»…

Белозёров замер.

— И что?

— А ничего, — Судья скривился так, будто откусил лимон. — Этот мальчишка, повар, он… Он мне отказал. Вежливо, но твёрдо. Сказал — не нужно. Мы, говорит, сами справимся.

Вот как, — подумал Белозёров. — Вот почему у Мокрицына такая кислая рожа. Не еда его мучает — уязвлённое самолюбие.

— Он тебе отказал, — повторил Белозёров медленно. — В услуге.

— Именно! — Мокрицын хлопнул ладонью по столу, и посуда жалобно звякнула. — Я, городской судья, предложил ему руку помощи — а он… он посмотрел на меня так, будто я попрошайка у церкви!

Белозёров откинулся на стуле и позволил себе улыбку. Ситуация становилась интереснее. Мокрицын обижен, уязвлён, жаждет мести — идеальное состояние для того, чтобы подписать любую бумагу.

— Что ж, Игнат Савельевич, — он полез во внутренний карман камзола. — Кажется, у меня есть способ восстановить справедливость.

Белозёров достал из кармана сложенный лист бумаги и положил на стол между собой и Судьёй.

— Что это? — Мокрицын покосился на документ, не притрагиваясь.