— Приказ о досрочном погашении долга. По векселю Воронцова.

Судья потянулся к бумаге, развернул, пробежал глазами. Брови его медленно поползли вверх.

— Три дня… — протянул он. — Ты хочешь сократить срок с восьми до трёх?

— Именно.

— На каком основании?

Белозёров сложил пальцы домиком — привычный жест, который помогал ему думать и одновременно производил впечатление на собеседников.

— Основания найдутся. Угроза неплатёжеспособности должника. Подозрение в мошенничестве. — Он пожал плечами. — Выбирай любое, Игнат Савельевич. Ты же судья, тебе виднее, какая формулировка красивее ляжет в дело.

Мокрицын молчал, глядя на бумагу. Пальцы его побарабанили по столу — нервный жест, который Белозёров отметил с удовлетворением.

— Подпиши, — сказал он мягко, почти дружески. — И мы заберём «Гуся» до конца недели. Законно и без шума.

— Без шума… — эхом повторил Судья.

— Ты же понимаешь, Игнат, это в интересах города. Убрать банкрота, освободить помещение для более… надёжного владельца. — Белозёров позволил себе лёгкую улыбку. — Гильдия будет благодарна. Я буду благодарен.

Он сделал паузу, давая судье осознать сказанное. Благодарность Гильдии — это деньги. Его личная благодарность — это защита. Мокрицын знал правила игры, они работали вместе не первый год.

Судья поднял глаза от бумаги. Лицо его было странным — не испуганным, не жадным, а каким-то… задумчивым.

— Скажи мне, Еремей… — он говорил ещё медленнее, чем обычно, словно взвешивал каждое слово. — Этот повар, Александр. Он ведь готовит в «Гусе»?

— Готовит. И что?

— И если мы заберём «Гуся»… он уйдёт?

Белозёров нахмурился. Вопрос казался странным, неуместным.

— Скорее всего. Какая разница?

— Большая… — Мокрицын снова посмотрел на приказ. — Очень большая разница, Еремей.

Что-то изменилось в воздухе. Белозёров почувствовал это кожей — тот самый момент, когда послушная лошадь вдруг упирается и отказывается идти дальше.

— Игнат Савельевич, — он наклонился вперёд, и голос его стал твёрже. — Мы партнёры. Давние партнёры. Ты подписал пени на этот долг — восемьсот серебра превратились в две тысячи. Одна подпись, помнишь? Теперь я прошу ещё одну. Последнюю.

Мокрицын не ответил. Он сидел, уставившись на бумагу, и молчал.

И в этом молчании Белозёров впервые почувствовал что-то похожее на тревогу.

Мокрицын поднял голову, и Белозёров увидел, как его лицо наливается багровым.

— Три дня… — Судья произнёс это тихо, почти шёпотом. — Ты хочешь, чтобы я снова сделал за тебя грязную работу.

— О чём ты? — Белозёров нахмурился. — Мы партнёры.

— Партнёры⁈ — Мокрицын бросил бумагу на стол так резко, что та скользнула по полированному дереву и едва не упала на пол. Салфетка полетела следом. — Партнёры, Еремей⁈

Он встал, и стул с грохотом отъехал назад. Белозёров смотрел на это с растущим изумлением. За пятнадцать лет знакомства он ни разу не видел Мокрицына в таком состоянии.

— Вчера этот мальчишка, этот повар… — Судья задыхался от злости, слова лезли из него рвано, без привычной тягучести. — Он смотрел мне в глаза, Еремей. Смотрел и отказывал. Знаешь почему?

— Потому что он наглый щенок, который…

— Потому что он знает! — Мокрицын ткнул пальцем в сторону Белозёрова.