Белозёров открыл рот, чтобы возразить, но Судья уже не слушал.

— Я пошёл у тебя на поводу. Подписал эти чёртовы проценты. И из-за этого… — голос его дрогнул, — из-за этого я вчера остался без места в «Веверине». Я стал врагом человеку, который готовит как бог!

— Да какая разница, как он готовит⁈ — Белозёров тоже повысил голос. — Это деньги, Игнат! Просто деньги!

— Для тебя — деньги! — Мокрицын навис над столом, упираясь в него кулаками. Лицо его побагровело до свекольного оттенка. — А для меня — жизнь! Ты хоть понимаешь, что я чувствовал сегодня утром? Когда сел за эту… — он с отвращением махнул на тарелку с остывшей овсянкой, — за эту солому, после того как вчера пробовал настоящую еду⁈

— Игнат…

— Я хочу когда-нибудь поесть в этом «Веверине»! — Судья почти кричал. — Хочу получить эту чёртову чёрную метку! Хочу, чтобы меня пускали туда как гостя, а не как врага!

Белозёров смотрел на него молча. В голове не укладывалось: городской судья, взрослый человек, серьёзный чиновник — истерит из-за еды. Из-за какого-то супа и паштета.

— А теперь ты хочешь, чтобы я добил его окончательно, — Мокрицын выпрямился, тяжело дыша. — Чтобы поставил свою подпись и похоронил последний шанс попасть за его стол вместе с остальными уважаемыми людьми, которые точно туда попадут, потому что они не душили Александра!

— Ты преувеличиваешь. Всё можно замять, договориться…

— С этим? — Судья горько рассмеялся. — Ты его не знаешь, Еремей. Я видел его глаза. Он не из тех, кто прощает и забывает. Он помнит и он ждёт.

Белозёров молчал. Впервые за долгие годы он не знал, что сказать. Мокрицын — его карманный судья, послушный инструмент, который подписывал всё, что требовалось — стоял перед ним и отказывался. Из-за еды. Из-за мечты когда-нибудь попасть в трактир.

Мир сошёл с ума, — подумал он.

— Я не буду больше твоим кистенём, Еремей, — Судья говорил уже тише, но твёрже. — Хватит. С меня довольно.

Мокрицын взял со стола приказ о досрочном погашении.

Белозёров смотрел, как толстые пальцы Судьи сминают бумагу — ту самую бумагу, которую он вёз через полгорода, которую составлял лично, подбирая формулировки. Смотрел, как Мокрицын рвёт её пополам, потом ещё раз, и ещё, с каким-то мрачным удовлетворением.

Клочки посыпались на пол, на остывшую овсянку, на скомканную салфетку.

— Игнат… — начал Белозёров.

— Срок — по векселю, — отрезал Судья. Голос его снова стал медленным и тягучим, но теперь в нём звенела сталь. — Восемь дней. Ни часом меньше.

— Ты понимаешь, что делаешь?

— Прекрасно понимаю… — Мокрицын обошёл стол и остановился в двух шагах от Белозёрова. Они были почти одного роста, но сейчас Судья казался выше — от злости, решимости, от чего-то ещё, чему Белозёров не мог подобрать названия. — И вот что я тебе скажу, Еремей Захарович. Если твои приставы сунутся к «Гусю» раньше срока без моего ведома… — он сделал паузу, — я об этом узнаю. И тогда уже не повар станет твоей главной проблемой.

Белозёров стиснул зубы. Угроза была прозрачной: Мокрицын сидел на своём месте пятнадцать лет и знал о делах Гильдии достаточно, чтобы утопить половину её членов. До сих пор это знание работало в обе стороны — гарантия взаимного молчания.