Он присвистывает.

– Тридцать лет, ничего себе… Отец о вас говорил без умолку. И кто бы мог подумать, вы здесь, стоите в моем магазине, призывая меня задуматься о судьбе мышей!

У Хелен немеет левая рука. Она быстро моргает – помещение вокруг расплывается в приступе дурноты.

– Что-то вы побледнели, миссис Картрайт. Пойдемте в подсобку, выпьем чаю.

– Как можно… – с трудом произносит она, пытаясь сжать кулак. – У вас же покупатели…

– Нет здесь никого, кроме нас. Идем-идем, присядем.

Сесил ведет Хелен в подсобную часть магазина, где снимает с нее пальто и кладет ее сумочку на столик. Здесь же стоят невскрытые коробки, заваленные сверху рождественскими украшениями, и лежат запакованные в целлофан адвент-календари. Хозяин наполняет из холодного крана серебристый чайник и включает его в розетку.

– Все думал нанять кого-нибудь, но не могу найти подходящего человека… Сейчас, тут где-то было печенье…

– Ох, да не беспокойтесь так из-за меня, прошу вас. Через минутку все будет в порядке.

– Он не только учил меня читать, миссис Картрайт, ваш отец еще и подкармливал меня сэндвичами, которые ваша матушка сама приносила в школу, чтобы были свеженькие.

Хелен представляет свою пожилую маму в клетчатом фартуке за кухонным столом – как она срезает с хлеба корки.

– Дайте-ка угадаю, Сесил. Рыбный паштет? Сыр и пикули?

– Точно! Мой-то батя жил отдельно от семьи, в Ланкашире, а мама допоздна работала при пивоварне на производстве бутылок. Но там уже тыщу лет как закрыли все.

Хелен начинает постепенно приходить в себя.

– Мы там прятались от бомбежек во время войны.

– Ага, мне рассказывали. У них подвалы уходили вглубь до самого ада. А теперь все это превратили в стоянку для дальнобойщиков, с круглосуточной едальней и десятком заправочных колонок. Даже душевые есть для шоферов и автомойка для грузовиков.

Когда чайник закипает, Сесил открывает маленькую жестяную коробку и перебирает в ней пальцами.

– Пакетики подойдут? Я все равно тут один, поэтому не морочусь с заваркой, хотя нормальный чай, конечно, вкуснее.

Пока чай заваривается, он выкладывает на облупленную тарелочку разные виды печенья, в том числе и немножко диетического.

– Уверен, это нас взбодрит.

Хелен пьет свой чай молча. Последний раз она сидела так близко к другому человеку, когда летела в Лондон больше трех лет назад.

Сесил надкусывает печенье.

– Вашего отца я помню, как будто вчера с ним виделся. Начищенные ботинки и легкий сладковатый такой запах… сандаловый, что ли.

Хелен ставит чашку на столик.

– «Астор». Так назывался его лосьон после бритья. Даже не знаю, производят ли его до сих пор. У вас есть дети, Сесил?

– Нет, миссис Картрайт, выходит, что нет. Близкий человек-то у меня был, партнер. Но… сами понимаете.

– Не понимаю, Сесил, расскажите.

– В Испанию человек уехал.

– Человек?

– Ну… он уехал, если быть точным. На Ибицу. Насовсем.

Хелен смотрит на Сесила очень внимательно:

– Какой ужас.

– Вообще-то да, если честно, меня тогда аж по стенке размазало. Сейчас уже привык, конечно, но, стыдно сказать, искал его в интернете, не нашел, правда, ничегошеньки. Ни следа.

Хелен протягивает Сесилу тарелку, угощая его собственным печеньем.

– Ясно же, что не судьба.

– Думаете, миссис Картрайт?

– Разумеется.