Уж вестник утра в высоте;

         И слышен громкий петел;

         И день в воздушной красоте

         Летит, как радость светел…

         Узрели дев, объятых сном,

         И старца труп узрели;

         И мертвый страшен был лицом,

         Глаза, не зря, смотрели;

         Как будто, страждущ, прижимал

         Он к хладным персям руки,

         И на устах его роптал,

         Казалось, голос муки.

         И спящих лик покоен был:

         Невидимо крылами

         Их тихий ангел облачил;

         И райскими мечтами

         Чудесный был исполнен сон;

         И сладким их дыханьем

         Окрест был воздух растворен,

         Как роз благоуханьем;

         И расцветали их уста

         Улыбкою прелестной,

         И их являлась красота

         В спокойствии небесной.

         Но вот — уж гроб одет парчой;

         Отверзлася могила;

         И слышен колокола вой;

         И теплятся кадила;

         Идут и стар и млад во храм;

         Подъемлется рыданье;

         Дают бесчувственным устам

         Последнее лобзанье;

         И грянул в гроб ужасный млат;

         И взят уж гроб землею;

         И лик воспел: «Усопший брат,

         Навеки мир с тобою!»

         И вот — и стар и млад пошли

         Обратно в дом печали;

         Но вдруг пред ними из земли

         Вкруг дома грозно встали

         Гранитны стены — верх зубчат,

         Бока одеты лесом, —

         И, сгрянувшись, затворы врат

         Задвинулись утесом.

         И вспять погнал пришельцев страх:

         Бегут, не озираясь;

         «Небесный гнев на сих стенах!» —

         Вещают, содрогаясь.