Но полночь лишь сойдет с небес —

         Вран черный встрепенется,

         Зашепчет пробужденный лес,

         Могила потрясется;

         И видима бродяща тень

         Тогда в пустыне ночи:

         Как бледный на тумане день,

         Ее сияют очи;

         То взор возводит к небесам,

         То, с видом тяжкой муки,

         К непроницаемым стенам,

         Моля, подъемлет руки.

         И в недре неприступных стен

         Молчание могилы;

         Окрест их, мглою покровен,

         Седеет лес унылый:

         Там ветер не шумит в листах,

         Не слышно вод журчанья,

         Ни благовония в цветах,

         Ни в травке нет дыханья.

         И девы спят — их сон глубок;

         И жребий искупленья,

         Безвестно, близок иль далек;

         И нет им пробужденья.

         Но в час, когда поля заснут

         И мглой земля одета

         (Между торжественных минут

         Полночи и рассвета),

         Одна из спящих восстает —

         И, странник одинокий,

         Свой срочный начинает ход

         Кругом стены высокой;

         И смотрит в даль и ждет с тоской:

         «Приди, приди, спаситель!»

         Но даль покрыта черной мглой…

         Нейдет, нейдет спаситель!

         Когда ж исполнится луна,

         Чреда приходит смены;

         В урочный час пробуждена,

         Одна идет на стены,

         Другая к ней со стен идет,

         Встречается и руку,

         Вздохнув, пришелице дает

         На долгую разлуку;

         Потом к почиющим сестрам,

         Задумчива, отходит,

         А та печально по стенам

         Одна до смены бродит.