И вспять погнал пришельцев страх:

         Бегут, не озираясь;

         «Небесный гнев на сих стенах!» —

         Вещают, содрогаясь.

         И стала та страна с тех пор

         Добычей запустенья;

         Поля покрыл дремучий бор;

         Рассыпались селенья.

         И человечий глас умолк —

         Лишь филин на утесе

         И в ночь осенню гладный волк

         Там воют в черном лесе;

         Лишь дико меж седых брегов,

         Спираема корнями

         Изрытых бурею дубов,

         Река клубит волнами.

         Где древле окружала храм

         Отшельников обитель,

         Там грозно свищет по стенам

         Змея, развалин житель;

         И гимн по сводам не гремит —

         Лишь веющий порою

         Пустынный ветер шевелит

         В развалинах травою;

         Лишь, отторгаяся от стен,

         Катятся камни с шумом,

         И гул, на время пробужден,

          Шумит в лесу угрюмом.

         И на туманистом холме

         Могильный зрится камень.

         Над ним всегда в полночной тьме

         Сияет бледный пламень.

         И крест поверженный обвит

         Листами повилики:

         На нем угрюмый вран сидит,

         Могилы сторож дикий.

         И все как мертвое окрест:

         Ни лист не шевелится,

         Ни зверь близ сих не пройдет мест,

         Ни птица не промчится.

         Но полночь лишь сойдет с небес —

         Вран черный встрепенется,

         Зашепчет пробужденный лес,

         Могила потрясется;

         И видима бродяща тень

         Тогда в пустыне ночи:

         Как бледный на тумане день,

         Ее сияют очи;

         То взор возводит к небесам,

         То, с видом тяжкой муки,

         К непроницаемым стенам,

         Моля, подъемлет руки.