|
.. Когда вдова Мавсола, на могиле своего супруга поклявшаяся вечно скорбеть по нем, выплакала все свои слезы - она исцелилась. Печаль по усопшим - то же, что болезнь; тот, кого она не уносит в самый тяжкий ее момент, выходит из нее более сильным и живучим, чем прежде. Слуга покачал головой. - Граф, - ответил он, - эта дама, подобно вдове короля Мавсола, поклялась вечно хранить верность умершему; но я хорошо ее знаю - она свято сдержит свое слово, не в пример забывчивой женщине, о которой вы говорите. - Я буду ждать, я прожду десять лет, если нужно! - воскликнул Анри. - Господь не допустит, чтобы она умерла с горя или насильственно оборвала нить своей жизни; вы сами понимаете: раз она не умерла, значит, она хочет жить; раз она продолжает жить, значит, я могу надеяться. - Ах, молодой человек, молодой человек, - зловещим голосом возразил слуга, - не судите так легкомысленно о мрачных мыслях живых, о требованиях мертвых; она продолжает жить, говорите вы? Да, она уже прожила одна не день, не месяц, не год, а целых семь лет! Дю Бушаж вздрогнул. - Но знаете ли вы, для какой цели, для выполнения какого решения она живет? Она утешится, надеетесь вы. Никогда, граф, никогда! Это я вам говорю, я клянусь вам в этом - я, кто был всего лишь смиренным слугой умершего, я, чья душа, при его жизни благочестивая, пылкая, полная сладостных надежд, после его смерти ожесточилась. Так вот, я, кто был только его слугой, тоже никогда не утешусь, говорю я вам. - Этот человек, которого вы оплакиваете, - прервал его Анри, - этот счастливый усопший, этот супруг... - То был не супруг, а возлюбленный, а женщина такого склада, как та, которую вы имели несчастье полюбить, за всю свою жизнь имеет лишь одного возлюбленного. - Друг мой, друг мой, - воскликнул дю Бушаж, устрашенный мрачным величием слуги, под скромной своей одеждой таившего столь возвышенный ум, - друг мой, заклинаю вас, будьте моих ходатаем! - Я! - воскликнул слуга. - Я! Слушайте, граф, если б я считал вас способным применить к моей госпоже насилие, я бы своей рукой умертвил вас! И он выпростал из-под плаща сильную, мускулистую руку; казалось, то была рука молодого человека лет двадцати пяти, тогда как по седым волосам и согбенному стану ему можно было дать все шестьдесят. - Но если бы, наоборот, - продолжал он, - у меня возникло предположение, что моя госпожа полюбила вас, то умереть пришлось бы ей! Теперь, граф, я сказал вам все, что мне надлежало вам сказать; не пытайтесь склонить меня поведать вам что-нибудь сверх этого, так как, клянусь честью, - и верьте мне, хоть я и не дворянин, а моя честь кое-чего стоит, - клянусь честью, я сказал все, что вправе был сказать. Анри встал совершенно подавленный. - Благодарю вас, - сказал он, - за то, что вы сжалились над моими страданиями. |
