|
Сегодня вечером, когда все заснут, я соображу, как обеспечить вам большую свободу. Реми и Диана заняли помещение, которое уступил им офицер онисских кавалеристов, с прибытием Жуаеза ставший всего-навсего исполнителем распоряжений адмирала. Около двух часов пополудни герцог де Жуаез под звуки труб и литавр вступил со своими частями в поселок, разместил людей и дал строгие приказы, которые должны были воспрепятствовать какому-либо беспорядку. Затем он велел раздать людям ячмень, лошадям овес и воду тем и другим; несколько бочек пива и вина, найденных в погребах, были по его распоряжению отданы раненым, а сам он, объезжая посты, подкрепился на глазах у всех куском черного хлеба и запил его стаканом воды. Повсюду солдаты встречали адмирала как избавителя возгласами любви и благодарности. - Ладно, ладно, - сказал он, оставшись с глазу на глаз в братом, - пусть только фламандцы сунутся сюда, в их разобью наголову, и даже - богом клянусь - я их съем, так как голоден как волк, а это, - шепнул он Анри, швырнув подальше кусок хлеба, который он только что притворно ел с таким восторгом, - пища совершенно несъедобная. Затем, обхватив руками шею брата, он сказал: - А теперь, дорогой мой, побеседуем, и ты мне расскажешь, каким образом очутился во Фландрии. Я был уверен, что ты в Париже. - Брат, жизнь в Париже стала для меня невыносимой, вот я и отправился к тебе во Фландрию. - И все это по-прежнему от любви? - спросил Жуаез. - Нет, с отчаяния. Теперь, клянусь тебе, Анн, я больше не влюблен; моей страстью стала отныне неизбывная печаль. - Брат, - воскликнул Жуаез, - позволь сказать тебе, что ты полюбил очень дурную женщину. - Почему? - Да, Анри, случается, что на определенном уровне порока или добродетели твари земные преступают волю божью и становятся человекоубийцами и палачами, что в равной степени осуждается церковью. И когда от избытка добродетели человек не считается со страданиями ближнего, это - варварское изуверство, это отсутствие христианского милосердия. - Брат мой, брат! - воскликнул Анри. - Не клевещи на добродетель. - О, я и не думаю клеветать на добродетель, Анри. Я только осуждаю порок. И повторяю, что это - дурная женщина, и даже обладание ею, как бы ты его ни желал, не стоит тех страданий, которые ты испытал из-за нее. И - бог ты мой! - это как раз тот случай, когда можно воспользоваться своей силой и властью, воспользоваться для самозащиты, а отнюдь не нападая. Клянусь самим дьяволом, Анри, скажу тебе, что на твоем месте я бы приступом взял дом этой женщины, я бы взял ее себе, как ее дом, а затем, когда, по примеру всех побежденных людей, становящихся перед победителем такими же смиренными, какими они были яростными до борьбы, она бы сама обвила руками твою шею со словами: "Анри, я тебя обожаю!", - тогда бы я оттолкнул ее и ответил ей: "Прекрасная сударыня, теперь ваша очередь, я достаточно страдал, теперь пострадайте и вы". |
