|
- Ого-го! Господин дю Бушаж позволяет себе посылать солдата для охраны дамы своего сердца? - Это не солдат, монсеньер, а, вероятнее всего, слуга дамы или самого графа. - И каков он на вид, этот слуга? - Монсеньер, его лица я никак не мог разглядеть, но зато явственно видел большой фламандский нож, заткнутый за пояс; он крепко сжимает его в кулаке, на вид весьма увесистом. - Это прелюбопытно, - молвил герцог, - расшевели малость этого парня, Орильи! - Ну нет, монсеньер! - Как нет? Что ты говоришь? - Осмелюсь сказать, что меня не только изукрасит фламандский нож, но я еще наживу себе смертельного врага в лице господ де Жуаез, любимцев двора. Будь вы королем Нидерландов, - куда ни шло, но сейчас, монсеньер, мы должны ладить со всеми, в особенности с теми, кто спас нам жизнь, а спасли ее братья Жуаезы. Имейте в виду, монсеньер, что, если вы этого не скажете, скажут они сами. - Ты прав, Орильи, - сказал герцог, топнув ногой, - всегда прав, и все же... - Да, понимаю, и все же ваше высочество не видели ни одного женского лица в течение двух гибельных недель. Я, конечно, не говорю об этих скотах, населяющих польдеры. Они ведь не заслуживают, чтобы их называли мужчинами и женщинами. Это самцы и самки - больше ничего. - Я хочу видеть эту любовницу дю Бушажа, Орильи. Я хочу ее видеть, слышишь? - Да, монсеньер, слышу. - Ну так ответь мне хоть что-нибудь! - Возможно, вы ее и увидите, но только не в открытую дверь. - Пусть так, - согласился герцог, - если не в открытую дверь, то хоть в закрытое окно. - А! Это дельная мысль, монсеньер, и в доказательство того, что я считаю ее прекрасной, я мигом добуду вам приставную лестницу. Орильи прокрался во двор и прямо направился к навесу, под которым онисские кавалеристы поставили лошадей. Вскоре он нашел там то, что почти всегда можно найти под навесом, а именно - лестницу. Он достаточно ловко пробрался среди спящих людей и животных, чтобы не проснулись одни и не брыкнули его другие, и, выйдя на улицу, прислонил ее к наружной стене дома. Только принц крови, высокомерно презирающий всякую мещанскую щепетильность, подобно всем деспотам, властвующим "божьей милостью", мог решиться в присутствии часового, расхаживающего перед дверью, где заперты были пленные, совершить поступок такой дерзновенно оскорбительный в отношении дю Бушажа, как тот, на который осмелился герцог. Орильи это понял и обратил внимание герцога на часового, который, не зная, кто перед ним, видимо, намеревался крикнуть им: "Кто идет?" Франсуа пожал плечами и прямиком направился к часовому. - Друг мой, - сказал он солдату, - это, кажется, самое высокое место в поселке? - Так точно, монсеньер, - ответил часовой, который, узнав герцога, почтительнейше отдал ему честь, - и не будь этих старых лип, при лунном свете были бы хорошо видны окрестности. |
