Станиславский кивнул.

— Но тогда, — заметил он, — убийца фабричного лекаря… — режиссер остановился и вопросительно посмотрел на меня.

— Возможно, тоже человек из контрразведки. Покойный Евсюков говорил сторожу в театре о своей прошлой работе с жестокими людьми. И, наверное, узнал в том, кто приезжал в Тверь, своего нанимателя. Это — тот самый пожилой ботаник. Который вернулся в Тверь и убил Евсюкова.

— Конечно, — согласился Станиславский, — И вина в этой смерти лежит на нас.

— Почему?

— Потому что мы поехали в Тверь. Ваш Головин послал ботаника убрать всех свидетелей. Именно поэтому этот… как его?

— Шахтинский.

— Да, Шахтинский! Сначала нашел нас в поезде, то есть убедился, что мы действительно уже едем. А потом сошел на станции и сразу же помчался на завод. И зарезал Евсюкова. А потом скрылся. А вот если бы мы не поехали в Тверь, то и Евсюков бы остался жив. Кто бы поверил болтовне пьяницы?

Я покривился:

— Но, может, это не так.

— Как там говорил Головин? — Станиславский сощурился. — «Мы отсматриваем все детали»? Получается, что именно мы виновны в смерти Евсюкова? Или проще сказать, что мы пока что лишь пешки. Нас просто двигают туда-сюда.

— Ладно… — На душе у меня стало совсем нехорошо. — Тогда второй вопрос. Если в Питере в контрразведке есть предатель… может ли такой быть и в Москве? Исключать это нельзя. А значит, что мы не только должны отыскать пропавшую… ладно, назовем ее так — пропавшую брошь. Но при этом нам следует вести себя осторожно. Вот вы, Константин Сергеевич, время от времени говорите фразу «не верю». А вы сможете точно также узнать предателя? Что-то неестественное в поведении? Какая-то мелочь?

Станиславский глубоко вздохнул.

— Вот! Думаю, именно поэтому и напечатали ту книгу. Чтобы связать вас со мной в некий дуэт. Я согласен с вами, что издательство фальшивой книги — дело рук контрразведки. И еще. Скорее всего, у меня в труппе сидит человек, который все докладывает. И про «не верю» тоже. Я не знаю, смогу ли я обличить шпиона. Я никогда этим не занимался. Однако привлечение меня в качестве «консультанта» говорит, что сама контрразведка бессильна найти его. Понимаете?

— А как вы его найдете? — спросил я, отламывая кусок нежнейшей белой булки, присыпанной крупной солью.

— Я должен его почувствовать. Чувства… знаете? Актер должен почувствовать своего персонажа. Я так учу своих артистов. Понять его прошлое, его жизнь, его ощущения. А режиссер должен прочувствовать целый коллектив. Вы думаете, в разведке этому учат? — Станиславский поиграл серебряной ложкой, а потом холодно добавил: — Думаю, что нет.

— Хорошо. Но почему после встречи с принцем вы тоже сказали, что «не верите»?

Режиссер положил ложку, взял вилку и подцепил ею кусок тонко порезанной нежнейшей ветчины, которой славился «Славянский базар». Положил его в рот, а потом протер губы салфеткой с колен. После этой долгой паузы он задумчиво произнес:

— Принц воспитывался в семье шаха. То есть с младых ногтей должен был знать, что и как сделать. И в чьем присутствии. Во-первых, когда мы вошли, он чуть было не вскочил на ноги. То есть этот человек вставал, когда входят белые господа.