— А что у него было с глазами?

— Вы никогда не наблюдали за актером, который плохо выучил текст? Не смотрели ему в глаза?

— Нет, — пораженно ответил я.

— А мне приходилось. Так вот, у принца глаза были точно такими же. Он как будто все время пытался вспомнить, что ему говорить.

— Может, ему русский язык дается с трудом?

— Может быть. Но когда вы складываете первое со вторым, потом с третьим…

— И с четвертым, — быстро сказал я. — Шапшал показал нам текст завтрашней заметки. Если принц не настоящий, то…

— Думаю именно так, — кивнул Станиславский. — Наши напечатают заметку. Начнется шум, завертятся колеса. Потом пройдет некоторое время и появится другая информация. О том, что настоящий принц все это время провел в Иране. А здесь якобы себя за него выдавал обычный мошенник.

— И Шапшал тоже не настоящий? — удивился я.

— Ну… думаю, что вот именно он точно настоящий. Если наша контрразведка хочет имитировать жизнь принца в Москве, то они должны как минимум окружить его настоящей прислугой. Чтобы англичане не могли ничего заподозрить. Да и вспомните отношение полковника Слободянюка или Головина к Шапшалу…

— Да, — пробормотал я, — переводчик, похоже, всамоделишный. И что нам делать?

— Пока играть в их игру. Пока искать эту брошь. А там посмотрим, как будет складываться…

Я махнул рукой.

— На самом деле найти брошь на Хитровке, это… не такая большая проблема.

— Разве? — удивился режиссер.

— Да. Опередим наших «нанимателей». Поедем туда не завтра, а сегодня. В шесть вечера уже стемнеет. Только поезжайте домой и оденьтесь попроще. Сейчас вы самый настоящий франт.

Станиславский кивнул.

— Только в сапожника не наряжайтесь. А то у меня Шаляпин на Хитровке именно так и одевался. И там про эту историю хорошо помнят.

Вдруг Станиславский наклонился вперед, кого-то высматривая в зале.

— Вы его видите?

— Кого? — удивился я.

— Вон там, в другом конце сидит пожилой господин.

Я пригляделся. Знакомое лицо.

— Да это же Пороховщиков! Сам Александр Александрович! Только совсем уже старый. Хозяин «Славянского базара»!

— Был хозяином, — грустно сказал Станиславский. — А потом акционеры его выгнали. Долгов наделал. Сейчас уже даже купцом не числится. Я слышал, что он пытался построить деревню из огнеупорной глины, да тоже денег не хватило.

— Поздороваемся? — предложил я.

— Странно, что он пришел пообедать сюда. Смотрите, как уважительны к нему официанты. Хотя молодые, наверное, и не помнят его как хозяина. Вот так сидишь, смотришь на этот зал, на эти колонны, на фонтан… все было создано тобой, а теперь ты чужой тут. Да, ты чужой, а дело твое процветает, заведение действует. Вот так и наша судьба. Я уйду, а театр останется. И будут в нем зрители. И режиссер какой-нибудь там, с другой фамилией… Иванов, Петров… какой-нибудь Ефимов или Ефремов, все будут так же ставить спектакли. Артисты будут играть, а о тебе, наверное, напомнит небольшая памятная табличка за сценой.