— Насчет войны не знаю. И на контрразведку я не работаю. Просто дело такое.

— Хорошее дело, — промычал Ферапонт, откусывая от бублика, — что ты сюда со Станиславским пришел, да еще говоришь про брошку, которую завтра потеряют. Значит ты не контрразведчик теперь? Значит ты просто мошенник. Только они такие интриги выделывают.

— Ферапонт Степанович, — заметил Станиславский, — это вообще не наше дело. Нас попросили.

И он постучал себя пальцами по плечам, давая понять, что «попросившие» относятся к высшей власти.

Ферапонт хмыкнул:

— А что, если я брошь возьму, да вместе с нею и скроюсь? А? Что тогда делать будешь?

— Ничего, — заметил я. — Не скроешься ты, Ферапонт Степаныч, ты любишь жить спокойно и не торопясь. Зачем тебе скрываться?

— Да…

— Договорились?

Старик посмотрел на Станиславского.

— Погоди-ка.

Он приставил ладонь ко рту и крикнул:

— Мало-о-ой!

Тут же в дверях появился мальчик.

— Да, хозяин!

— Альбом принеси мне. Там в спальне третья полка сверху. Ты знаешь.

Мальчик побежал вглубь квартиры. А старик снова погладил бороду и продолжил.

— Хочу попросить господина режиссера написать мне в альбом. Мол, знаю Ферапонта Степаныча и желаю ему долгих лет жизни.

— Зачем? — удивился Станиславский.

— Для наследства. Мол, вон каких людей я знал при своей жизни.

Но тут встрял я:

— Я можно без подписи? Вы же потом документы разные настругаете и Станиславским подписывать будете. Весь его театр разнесете, как пить дать!

— Ты, Гиляй, не обижай меня, — рассердился Ферапонт. — Я не мошенник какой! Не как ты. Вы у меня дома были, хлеб мой ели…

Он посмотрел на бублик с маслом, отломил кусок и сунул Станиславскому.

— Ешь!

Я кивнул режиссеру.

— Съешьте, Константин Сергеевич, так надо.

Станиславский засунул кусок бублика в рот и чуть не подавился.

— Вот! — воздел палец Ферапонт. — Дома были, хлеб мой ели. Я говорю — подпись мне для наследников. А больше ни для чего.

Он взял от мальца принесенный альбом, обитый темно-зеленой кожей с тиснением герба Гагарина, и раскрыл его. А потом мальчик принес и хрустальную чернильницу со старым пером. На ней еще оставались гусиные пушинки, но немного.

— Это Пушкина вещица, — сказал старик. — Таких перьев больше нет.

— Пушкина? Да ладно! — поразился Станиславский.

— Мне сказали, что самого Пушкина. А если соврали… то головы им откручу.

Режиссер написал все, что сказал ему скупщик краденного. Мы попрощались и скоро ушли. На улице Константин Сергеевич спросил:

— Про головы… это он соврал?

Я покашлял, потом понюхал табак, а потом пояснил:

— Не сам, конечно. Но точно открутит.

Режиссер хмыкнул.

— А с виду такой благолепный старичок. А видать, и в этом тихом омуте черти водятся. И что же нам теперь? Просто ждать?

Я кивнул.

— Думаю, завтра утром уже будет результат. Так что вы поезжайте домой. Если что, я вам позвоню. У вас же есть телефон?

Никто из нас тогда не думал, что дело с брошкой затянется надолго. И кончится настоящей погоней.

Глава 11. То стан совьет, то разовьет. И быстрой ножкой ножку бьет

И снова с утра у меня были гости. Слава Богу, я уже был одет и занимался в кабинете составлением спортивной газеты.