— Нет. Я просто люблю балет. Искусство. Вот вы, когда ходите по музеям, думаете про женщин на портретах — умны они или глупы? Вы просто восхищаетесь искусством. Я даже уверен, что Мона Лиза была идиотка идиоткой. Об этом говорит ее улыбка. Ей не весело и не грустно. Мне кажется, что она улыбается чисто механически. Вот странно, почему патологоанатом любит балет? Просто потому, что мы имеем дело с формой. Я иногда затыкаю уши, чтобы не слушать оркестр. Оркестр играет музыку и отвлекает. А я смотрю на движения.

— Да уж, — сказал я, — когда врачи начинают заниматься искусством, то прямо святых выноси.

— Это вы про Чехова? Согласен. Скучный писатель.

— А людям нравится.

— Поэтому я и не лечу живых, — грустно улыбнулся Зиновьев. — Живым нравится Чехов.

— Чехов нравится и мне. Я его хорошо знал. Так когда эта танцовщица сможет ко мне прийти? — спросил я.

— Она уже здесь. Вы в окно поглядите.

Я выглянул в окно и увидел у тротуара небольшую карету зеленого цвета.

— А фамилия?

— Сами поймете. Я пошел за ней?

Зиновьев вышел, а я тут же попросил Машу накрыть в гостиной стол для кофе. И попросил поставить три чашки. Мне, ей и танцовщице. Нехорошо, если я буду принимать ее без жены. Скоро на лестнице тихонько застучали каблучки и в дверь послышался осторожный стук.

— Чего она, позвонить не может? — спросила Маша и пошла открывать.

Служанка приняла у гостьи пальто и шляпу, а потом Маша привела ее в гостиную. Я узнал ее сразу. Это была Анна Александровна Рублева. Говорили, что в следующем году ее назначат балериной Большого. Никогда не видел, как она танцевала, но газеты ее только хвалили. Небольшого роста, с потрясающей осанкой. Ее курчавые светлые волосы были хорошо уложены. Правда, лицо не блистало красотой. Нос был великоват и с горбинкой. А губы казались узкими. Зато очень большие и выразительные глаза.

— Здравствуйте, мадемуазель, — сказал я, вставая. — Я готов вас выслушать. Моя жена присоединится к нам. Могу предложить вам чашку кофе.

У танцовщицы открылся рот. Она посмотрела на Машу, потом на меня.

— Знаете… дело по которому я пришла… это щепетильное дело…

— От жены я ничего не таю. Зато и она никому ничего не скажет.

— Все будет только между нами, — сказала Маша, села на стул и начала разливать кофе. — Вам добавить сливок? Они свежие.

— Немного.

Наконец мы сели на стулья. И я стал ждать, когда танцовщица заговорит. Она молчала, держа блюдце с чашкой, но потом решила начать издалека.

— Не правда ли, осень похожа на умирающую…

— Змею? — предположил я.

— Почему змею?

— Так, в голову пришло. Просто год был долгий. Но вы же не про осень хотите нам рассказать?

— Нет… конечно нет.

— Лошадь? — предположила Маша. — Осень похожа на умирающую лошадь. Сначала бежит, потом плетется, а потом бац — и все.

— …Лошадь? — спросила танцовщица и повернулась ко мне, причем одним движением, как будто сидя исполнила пируэт, — Нет, я не про лошадь. Вы видели Мишу?

— Мишу?

— Мухаммеда. Наследного принца.

— А, этого… принца? Да, я видел его.

— И как он? — она спросила с волнением.

— Плотный такой…

— Нет. Что он говорил вам?

— Да почти что и ничего.