— Ну-с, Владимир Алексеевич, — сказал полицейский патологоанатом Зиновьев, — о вас пишут газеты! Раньше вы туда писали, это понятно, а теперь пишут про вас. Решил зайти, такое, понимаешь, событие!

Приход Павла Семеновича ко мне домой был действительно событием чрезвычайным. Мы часто встречались, но в основном в его морге или на местах преступления. А вот так, в мою квартиру…

— Я, конечно рад видеть вас, но… наверное реальная причина вашего прихода более серьезная, чем позавтракать? — сказал я осторожно. — Что-то случилось?

Доктор смутился.

— Да… Вообще-то я не хожу в гости, если только сам хозяин не умер. Но вы видите, я тут, а вы живы-здоровы. Это удивительно. Вы позволите мне присесть?

Я указал на мое старое перекошенное кресло, а сам остался стоять. Все стулья и табуретки были завалены газетными материалами.

— Чай? Кофе? Сегодня у нас чудные сливки, — предложил я.

— Нет-нет. Я ненадолго. Понимаете, Владимир Алексеевич, я доктор, но и у меня есть свои развлечения.

— С трупами?

— Нет! Это мир настоящих живых людей! Я ведь большой поклонник балета. И даже пишу критические материалы… правда не под своей фамилией. Может быть, вам попадались статьи Ножкина.

— Ножкина? — я сильно удивился. — Да, конечно. Это известный критик. Правда, никто его не видел. Неужели Ножкин — это ваш псевдоним?

Зиновьев кивнул, но тут же поднял палец:

— Только никому! Мир балета — это сущий ад! Это геенна! Если кто-то узнает, что Ножкин все свое свободное время проводит промеж мертвецов… Если кто-то поймет, что именно я критикую балетмейстеров, композиторов и танцовщиц… Ни-ни-ни. Скажем так, я представляю Ножкина. Невидимого и очень образованного. И при этом как бы живого. Хотя он, конечно, не существует. Это какая-то ерунда, простите, Владимир Алексеевич, но все именно так и есть.

Я действительно был поражен. Зиновьева я всегда видел среди мертвых, но чтобы он при этом был еще и балетоманом…

— Ладно. Буду молчать.

— Хорошо. Теперь к настоящему делу. Утром ко мне пришла танцовщица Большого. Белая как мел. Руки дрожат. И протягивает «Листок» с заметкой, что вы и Станиславский ищете брошь, украденную на Хитровке у персидского раджи.

— У наследного принца.

— А! Неважно. Но дело в том, что именно эта танцовщица и была… скажем так, музой этого раджи. И брошь, как она поняла, раджа привез именно ей.

Я хмыкнул, достал табакерку и угостился утренней понюшкой.

— Она очень хочет встретиться с вами. Зачем? Я не знаю. Мне кажется, у нее есть какая-то просьба. Девушка молодая, красивая, но без царя в голове. Это, конечно, странно, что царская семья не обратила на нее внимания. Они же тоже балетоманы. Ну просто живут с танцовщицами. Да. А девушка прелестная. В бездыханном состоянии она была бы гордостью моего морга. Но живая…

— Глупа? — спросил я.

— Конечно! Разве у танцовщицы могут быть мозги? У них все уходит в грацию, — засмеялся Зиновьев. — У этой мозг в грацию ушел окончательно и бесповоротно. Она легка, воздушна и при этом тупа, как пробка. Красота и глупость — вот что привлекает состоятельных господ в танцовщицах.

— И вас тоже? — съязвил я.

— Нет. Я просто люблю балет. Искусство.