— И что? — все еще не понял Максим, видя в этом лишь хитрость.

— Каждая ложь была идеальным зеркалом, отражающим страхи и амбиции своей цели, — терпеливо пояснил Стрельников. — Он заставил их действовать абсолютно предсказуемо, используя их собственные слабости, их собственную природу, против них самих. Воронов ударил по ним психологически, Максим. Ударил так, как никто и никогда не бил.

Стрельников вернулся к столу и взял в руки носитель с видеозаписью секретного совещания кланов.

— А это, — он покачал диском, и в его глазах появилось нечто похожее на профессиональное уважение, — Это урок от гроссмейстера для школьников, возомнивших себя профессионалами. Презрительный, унизительный. Воронов продемонстрировал им их абсолютную беспомощность.

Внутренний голос Стрельникова был холоднее его внешнего спокойствия: «Он использовал их собственную жадность и предсказуемость, чтобы заставить их унизить самих себя. Он действительно хорош».

— Но зачем такая сложность? — спросил Максим, и в его голосе смешались недоумение и гнев. — Если он настолько умен и силен, зачем весь этот цирк с дезинформацией? Почему бы просто не уничтожить их? Отправить своих «Стражей», ликвидировать пару ключевых фигур в столице… Это было бы быстрее и проще.

— Вот именно, — тихо ответил Стрельников, останавливаясь у голографической доски. Он посмотрел на своего помощника, и в его стальных глазах промелькнуло нечто похожее на разочарование. — Почему бы и не уничтожить? У него есть технологии, ресурсы, фанатично преданные люди. Он мог бы легко и без особых последствий для себя физически ликвидировать угрозу, но вместо этого он тратит время и усилия на… воспитание.

Максим нахмурился, не улавливая суть.

— Воспитание? Сэр, это было не воспитание, а публичная порка!

— Нет, — возразил Стрельников, снова поворачиваясь к доске. — Порка — это эмоция, говорящая о мести, а в его действиях нет ни капли эмоций. Он не наказывал их за то, что они сделали. Скорее показывал им, что они в принципе не способны с ним тягаться. Продемонстрировал им пропасть между их примитивными интригами и его интеллектуальными возможностями. Он преподал им урок.

Инквизитор замолчал, обдумывая этот вывод. Мотивация Кассиана ускользала от обычной человеческой логики — логики власти, денег, мести — и именно это настораживало больше всего. Он не вел себя как человек, захватывающий власть. Калев вел себя как ученый, ставящий эксперимент над лабораторными мышами.

— Максим, — наконец сказал он, и его голос стал жестче. — Принеси мне все файлы по делу Воронова. Все до единого. Аудиозаписи допросов, медицинские отчеты его людей, химический анализ почвы из его сада, даже счета за электричество из поместья его предков. Все. Пора пересмотреть наши основные предположения.

Через час стол Стрельникова был завален материалами — толстые папки, голографические диски, распечатки отчетов. Он подошел к огромной голографической доске, на которой за месяцы расследования накопились все улики по «делу Воронова».

— Максим, помоги мне переосмыслить все с начала, — сказал он, стирая старые связи между фактами. — Мы искали мотивы человека. А что, если наш субъект действует по другой логике?

Стрельников начал соединять факты новыми линиями, ищя не криминальную схему, а паттерн поведения аномалии.