Она не двигалась.

Что-то внутри меня щёлкнуло, как переключатель или предохранитель на оружии. Тот холодный покой, который я поддерживал всю дорогу — расчётливый, отстранённый, почти весёлый — исчез, будто его и не было.

На его место пришло другое.

Бездна.

Температура в зале упала. Я не делал этого сознательно — оно просто случилось, как случается землетрясение или цунами. Пар от дыхания, иней на мониторах, треск лопающегося стекла в плафонах.

Свет замигал — быстро, хаотично, будто сами лампы пытались сбежать.

— Хозяин… — голос Феи был тихим, осторожным. Она вжалась в моё плечо, стараясь стать как можно меньше.

Я не ответил.

Сделал шаг вперёд. Ещё один.

Краем сознания я отметил, как Лина отступила назад — её улыбка исчезла, впервые за всё время. Глеб побледнел, пальцы на пулемёте побелели от напряжения. Даниил вжался в стену, а Мурзифель — Мурзифель, древняя тварь, которая помнила времена до человечества — прижал уши и спрятался за ногу своего носителя.

Я подошёл к креслу и остановился, глядя на Алину. На её измученное лицо, кровь и следы от игл.

Дело было даже не в том, что они «посмели». «Посмели» — это эмоциональная категория, но здесь работала голая логика. Они сделали это, потому что сочли риски приемлемыми. Они взвесили «за» и «против» и решили, что мной можно манипулировать. Что я буду бегать, спасать, реагировать. Что я — жертва, которая просто еще не знает своего места. Они явно перепутали моё безразличие со слабостью.

В этом была моя ошибка. Я позволил им сделать первый ход. Ждал, пока тараканы вылезут из щелей, вместо того чтобы сжечь дом вместе с фундаментом. Насекомые кусают только тех, кого не боятся. Значит, страха было недостаточно.

Дверь в дальнем конце зала распахнулась, и из неё вывалился Тарханов.

Небритый, осунувшийся, с лихорадочным блеском в глазах. Бывший глава ФСМБ, куратор проекта «Зеркало», человек, который ломал таких, как Даниил. В трясущейся руке он сжимал пистолет, направленный на кресло с Алиной.

— Стой! — голос сорвался на визг. — Не двигайся, или я её… я убью её, клянусь!

Я продолжал идти. Температура в зале падала с каждым моим шагом — пар изо рта Тарханова, иней на стволе пистолета, треск замерзающей влаги на стенах.

— Ты слышал⁈ Стой! Одно движение — и она труп!

Три метра. Я остановился и посмотрел ему в глаза, и то, что я там увидел, было почти забавным: страх — тот самый, который он так любил вызывать в других. Злоба, захлёбывающаяся в собственном бессилии. И на самом дне — безумие, выдержанное годами безнаказанности, как дорогой коньяк.

— Ты любил ломать разумы, — произнёс я.

— Что? Я… я выстрелю! Не думай, что блефую!

— Любил запирать людей в их страхах. Смотреть, как они превращаются в пустые оболочки.

Его рука дрожала всё сильнее, ствол плясал, но продолжал смотреть на Алину. Он всё ещё думал, что это имеет значение, что угроза работает, что я буду торговаться за её жизнь. Типичная ошибка — путать безразличие к собственной безопасности со слабостью.

Я шевельнул пальцем.

Тоненькая нить силы скользнула к нему и нашла нужное место. Там, где сознание соединяется с телом, где мысль становится движением, а воля — действием. Связь была тонкой, хрупкой.

Я её разорвал.

Пистолет ударился о бетон. Тарханов остался стоять — глаза открыты, грудь поднимается и опускается, сердце бьётся — тело полностью фукнционирует. У него было все, кроме… воли.

Я подошёл ближе и наклонился к его уху.

— Ты заперт. Всё видишь, всё слышишь, всё понимаешь — но никогда больше не сможешь ничего сделать.