Ее сердце временами тревожно замирало, когда она позволяла своим мыслям обратиться к будущему. Как поступит тетя Пейшенс? Что с ней станет, когда придут забирать ее мужа? Она — ребенок, и надо обращаться с ней, как с ребенком. Вот Пейшенс опять засеменила из кухни и поднялась по лестнице к себе в комнату, и Мэри слышала, как она стаскивает на пол свой сундук и ходит взад-вперед, взад-вперед, заворачивая единственный подсвечник в шаль и укладывая его бок о бок с треснутым чайником и выцветшим муслиновым чепцом, и тут же разворачивая их снова и заменяя сокровищами более древними.

Джосс Мерлин мрачно наблюдал за женой, то и дело раздраженно ругая ее, когда она что-нибудь роняла на пол или спотыкалась. За ночь его настроение опять переменилось. Бдение в кухне его не утихомирило, а то, что ночные часы прошли спокойно и посетитель не нагрянул к нему, взбудоражило дядю еще больше, если только такое было возможно. Он слонялся по дому, нервный и рассеянный, временами что-то бормотал себе под нос, выглядывал в окна, как будто ожидал чьего-то неожиданного появления. Его нервозность сказывалась на жене и на Мэри. Тетя Пейшенс тревожно наблюдала за ним и тоже поглядывала на окна и прислушивалась; ее рот непрестанно работал, руки сворачивали и разворачивали передник.

Разносчика в запертой комнате совсем не было слышно, и трактирщик не ходил к нему и не упоминал о нем; это молчание само по себе было зловещим, странным и неестественным. Если бы разносчик выкрикивал непристойности или ломился в дверь, это больше соответствовало бы его характеру; но он затаился там, в темноте, беззвучно и неподвижно, и при всем своем отвращении к Гарри Мэри содрогнулась при мысли о его возможной смерти.

Во время полдника они сидели в кухне вокруг стола и ели молча, почти украдкой, и трактирщик, у которого обычно был волчий аппетит, мрачно барабанил пальцами по столу, и холодное мясо лежало на его тарелке нетронутым. Один раз Мэри подняла глаза и увидела, что он смотрит на нее из-под косматых бровей. В ее голове пронеслась ужасная мысль, что дядя ее подозревает и что-то знает о ее планах. Девушка рассчитывала на хорошее настроение минувшей ночи и приготовилась, если нужно, подыграть ему, отвечая шуткой на шутку, и ни в чем ему не противоречить. Однако дядя сидел угрюмый, окутанный мраком, а она уже знала это его настроение и знала, что оно влечет за собой опасность. Наконец Мэри собралась с духом и спросила, когда он намеревается покинуть трактир «Ямайка».

— Когда буду готов, — коротко бросил трактирщик и больше ничего не сказал.

Однако она заставила себя продолжить. Помогая убирать со стола и думая, что громоздит ложь на ложь, Мэри внушила тете, что для путешествия необходимо собрать корзинку со съестным, и тут снова обратилась к дяде.

— Если ночью мы будем в пути, — сказала она, — не лучше ли тете Пейшенс и мне отдохнуть до вечера, чтобы со свежими силами отправиться в дорогу? Сегодня ночью никому из нас спать не придется. Тетя Пейшенс на ногах с самого рассвета, да и я тоже. По-моему, нет никакого толку в том, что мы будем дожидаться сумерек.

Мэри старалась говорить как можно более непринужденно, но сердце у нее сжалось — верный знак того, что она с опаской ждет ответа; она не могла посмотреть дяде в глаза. Он с минуту обдумывал ее слова, и, чтобы справиться с волнением, девушка отвернулась и сделала вид, будто роется в буфете.

— Можете отдыхать, если хотите, — ответил он наконец. — Для вас обеих будет работа позже. Ты права, сегодня вам спать не придется. Идите! Я буду рад на время от вас избавиться.

Первый шаг был сделан, и Мэри немного задержалась, якобы что-то делая в буфете: она боялась, что ее поспешный уход из кухни будет сочтен подозрительным. Тетя, которая всегда слушалась как марионетка, смиренно последовала за ней наверх, когда настало время, и поплелась по дальнему коридору в свою комнату, как послушный ребенок.