-  Вам лучше подвинуть первого наездника к убару, на клетку один, - посоветовала она.

    И снова правда была на её стороне.

    -  Но тогда, - продолжала она, - я поставлю своего писца убары к посвященному убара, на клетку три.

    Я повертел в руках своего обреченного убара и положил его на нашу импровизированную доску, признавая свое поражение.

    Она захлопала от радости в ладоши.

    -  Может, тебе лучше поиграть на калике? - с тайной надеждой спросил я.

    -  Ну, Куурус! - воскликнула она.

    -  Ладно, - ответил я, в очередной раз расставляя фигуры и размышляя над тем, как хорошо было бы переменить род наших занятий и, возможно, заинтересовать её чем-нибудь ещё более подходящим для женщины и не столь сокрушительным для моего чувства мужского достоинства.

    -  Ты говорила, - напомнил я, - что Хо-Ту часто сюда заходит.

    -  Да, он очень добрый человек.

    -  Старший надсмотрщик дома Кернуса - добрый человек? - усомнился я.

    -  Да, в самом деле, и очень терпеливый.

    Мне вспомнился плечистый, часто угрюмый Хо-Ту с неизменным кривым ножом на поясе и шокером.

    -  Но ведь он добился освобождения благодаря поединкам на ножах, - напомнил я.

    -  Да, но это было ещё во времена отца Кернуса. А тогда поединки проводились тупыми ножами.

    -  Но и те поединки, которые я видел, тоже проводились тупыми ножами.

    -  Это только с тех пор, как в доме появился зверь, - нахмурившись, объяснила она. - Сейчас дерутся тупыми ножами для того, чтобы бросить зверю побежденного живьем.

    -  А что это за зверь?

    -  Я не знаю, - ответила она.

    Как-то мне довелось услышать его крик, и я был убежден, что это не слин и не ларл. Я так и не смог распознать, кому принадлежит этот чудовищный рев.

    -  Мне приходилось видеть остатки его пиршества, при этом воспоминании у нее, очевидно, мороз пробежал по коже. - От человека мало что остается. Даже кости, и те перемолоты и из них высосан костный мозг.

    -  Ему скармливают только побежденных в поединках на ножах? - спросил я.

    -  Нет, - ответила она. - Зверю может быть брошен любой, вызвавший неудовольствие Кернуса. Случается, так поступают даже с охранниками, но чаще всего это, конечно, рабы. Причем, как правило, рабы-мужчины, из тех, что содержатся в железных клетках. Но иногда ему скармливают и женщин, предварительно пустив им кровь.

    Мне вспомнилось, что рабу, проигравшему в поединке на кривых ножах, также перед тем, как бросить его зверю, было нанесено легкое ранение.

    -  А для чего им пускают кровь? - спросил я.

    -  Я не знаю, - ответила она, снова опуская глаза на наше шелковое игровое поле. - Может быть, давайте лучше забудем об этом звере, - она посмотрела на расставленные в боевом порядке бутылочки, пузырьки, пробки и брошки и улыбнулась. - Игра такая красивая.

    -  А Хо-Ту, насколько я заметил, редко покидает дом, - продолжал я расспросы, делая очередной ход.

    -  За последний год, - ответила Сура, - он только один раз оставлял дом на довольно продолжительное время.

    -  Когда это было?

    -  В прошлом году, в ен'варе, когда он ушел из города по делам дома.