Ведущий аукциона снова посмотрел на ложу Самоса.

    -  Не соблаговолит ли теперь благородный Самос проявить интерес к рабыням-дикаркам? - спросил он.

    -  Пусть они исполнят что-нибудь, - бросил Самос.

    Аукционист снова поклонился, а публика ревом выразила свое удовольствие.

    Музыканты подняли инструменты, и девушки плавно задвигались по сцене.

    Толпа застонала. Я слышал изумленные возгласы свободных женщин, ошеломленно глядящих на помост и словно не верящих, что женская красота способна достичь такого совершенства. На их лицах, скрытых плотной вуалью и обращенных на трех танцующих рабынь, сейчас наверняка можно было бы прочесть болезненную зависть и восхищение. Краем глаза наблюдая за ними, я заметил, как учащается их дыхание, как некоторые из них тайком приподнимают вуаль, и в их взглядах, бросаемых на стоящих рядом возбужденных зрелищем мужчин, постепенно появляются страх и затаенное желание. Тут до моего слуха донесся звук рвущейся материи, и я, обернувшись, увидел, как губы стоящей неподалеку от меня девушки слились с губами наклонившегося к ней молодого воина. Зрители словно обезумели. Отовсюду неслись крики женщин, обнимаемых и ласкаемых в темноте теми, кто находился рядом с ними. Одна из женщин попыталась было пробиться к проходу, но не смогла вырваться из объятий мужчины. Вторая сама сорвала с себя покрывало и, притянув к себе голову ближайшего мужчины, впилась в его губы сладострастным поцелуем.

    Четыре танца, исполняемые девушками на помосте, сменились один за другим под несмолкающие вопли неистовствующих зрителей. Наконец девушки остановились посреди освещенного круга, уставшие, мокрые, тяжело переводящие дыхание, с блестящими от возбуждения глазами.

    Аукционист вышел вперед.

    Ему не пришлось даже спрашивать, желает ли кто-нибудь повысить предлагаемую ставку.

    -  Пятьсот золотых! - понеслось из разных концов зала.

    -  Пятьсот двадцать!

    -  Пятьсот тридцать!

    -  Пятьсот тридцать пять!

    Ведущий повернулся к ложе Самоса.

    -  Не соблаговолит ли теперь благородный Самос, первый из рабовладельцев Порт-Кара, неоспоримый хозяин всего моря, блистательной Тассы, проявить интерес к этим недостойным девчонкам? - полюбопытствовал он. - Неужели не сумеют они тронуть сердце моряка, вернувшегося из дальнего плавания?

    Прокатившийся по залу смех лучше всяких слов говорил, что такого просто не может быть.

    -  Неужели не приятно будет ему получить пагу из этих женских рук? Или не обласкает его взор их танец?

    А вид их юных тел, их приоткрытых в нетерпеливом ожидании губ неужели не разгонит суровых морщин у глаз, опаленных солнцем и ветром, уставших наблюдать однообразные волны блистательной Тассы?

    Толпа ревом подтвердила, что всякие сомнения в этом напрасны.

    Однако Самос продолжал хранить молчание. Лицо его оставалось бесстрастным.

    -  Не будут ли они по праву служить достойным украшением даже дворца самого убара Порт-Кара, хозяина всей блистательной Тассы?

    Среди зрителей воцарилась полная тишина.

    Во мне все клокотало от бешенства и непритворного страха. Я боялся даже представить себе, что девушки будут проданы кому-нибудь из Порт-Кара. Никогда ещё ни одной рабыне не удавалось убежать из этого города, защищенного с одной стороны бесконечными, поросшими тростником болотами дельты реки Воск, с другой мощным, непреодолимым течением Тамберского пролива и охраняемого с третьей стороны безбрежными водами восхитительной, блистательной, но чрезвычайно опасной Тассы.