– Не вытекает, – сказал Голубков.

– Что из чего? – не понял Авдеев.

– Вывод из факта. Если «пятерка» оказалась не той, это не значит, что хвоста не было. От Жуковского до Москвы за моей «Волгой» шел четыреста двенадцатый «Москвич». Без номеров, с бумажкой на лобовом стекле «В ремонт».

– Да кто же на таких тачках пасет?!

– Это я у тебя должен спросить.

– Виноват, товарищ полковник. Разрешите продолжать?

– Приказываю.

Голубков поднялся в свой кабинет. На столе лежала шифровка:

"Пастухов – Центру. В 9.30 по местному времени на объекте совершил посадку самолет Ант‑125 «Мрия» компании «Аэротранс».

Твою мать!

Голубков связался с диспетчером управления и распорядился срочно прислать к нему капитана Евдокимова.

Когда оперативник прибыл, продиктовал ему адрес Крылова и приказал немедленно организовать круглосуточную негласную охрану объекта. В случае необходимости действовать адекватно.

Евдокимов вышел. Дверь кабинета закрылась за ним и тут же открылась. Голубков подумал, что оперативник хочет что‑то уточнить, но вместо него вошел начальник информационного центра молодой подполковник Олег Зотов. И при первом же взгляде на его озабоченное лицо Голубков понял, что ничего хорошего не услышит.

– У нас проблемы, Константин Дмитриевич, – сообщил Зотов.

– Вижу. В чем дело?

– Несанкционированное проникновение в нашу базу данных. В файлы «Госвооружения».

Голубков нахмурился:

– Извне?

– Хуже. Изнутри.

– Когда?

– Прошлой ночью.

– А защита?

– А что защита? У нас есть как минимум два человека, для которых что есть защита, что нет защиты.

– Один – ты. Кто второй? – спросил Голубков.

Он уже знал; что услышит.

Это и услышал:

– Лейтенант Ермаков.

Глава VI

Первый раз в Центральной клинической больнице генеральный директор ЗАО «Феникс»

Михаил Матвеевич Ермаков был лет десять назад, когда его тестя свалил инсульт, от которого он так и не оправился. Позже еще раз навещал занемогшего шефа, представителя президента в «Госвооружении» генерала армии Г. Но как‑то никогда и не думал, что может оказаться здесь в качестве пациента.

В свои пятьдесят два года к врачам Ермаков не обращался ни разу, разве что к стоматологу. Сказывалась здоровая природная закваска родителей, ярославских крестьян, подавшихся в Москву в голодные 30‑е годы. Мать, правда, надорвалась на патронном заводе в войну, умерла рано, в шестьдесят лет. А дед Матвей, как называли отца в семье, и на семьдесят восьмом году жизни еще вовсю скрипел, курил, пил водку, матерщинничал и был вообще хоть куда, своей энергией вселяя в сына надежду и на его собственное долголетие.

Палата, куда Ермакова привезли после операции, была просторная, светлая, с приемной для охраны и посетителей, с дорогим ковром на полу и мягкими креслами.

Апартаменты, конечно, не президентские, но не меньше чем министерские.

Проснувшись наутро, Ермаков отметил это чисто машинально и с полным равнодушием, хотя на такие мелочи всегда обращал внимание. Опытному глазу мелочи могут рассказать очень многое. Но теперь было не до них. Слишком неожиданным и ошеломляюще быстрым оказалось то, что с ним произошло. Будто только что открыл дверцу «вольво», выходя из уютного, пахнущего новой кожей салона машины, и вот он уже здесь, в этой палате, с ноющей раной в ягодице.