Ветер хлещет нам в лица солеными брызгами. Чайки, всполошившись, взмывают в небо и кружат над нами.

– Бланка любила море? – кричу я Ирине.

Она улыбается.

– Мы не приезжать, но, наверное, да. Наверное, ей бы… ей бы понравилось.

Я поражена. Это первый раз, когда она говорит о своей дочери в прошедшем времени.

Стелла смотрит вдаль, туда, где море встречается с небом.

– Папа еще в Калифорнии?

Между нами и Питом – океан и целый континент. Эмми слышала, что он оставил Mycoship и вернулся в Сан-Франциско. Теперь он снова работает с матерью в их компании CannaGauge, производящей лабораторное оборудование. Не знаю, что он рассказывает о случившемся, – возможно, придумал легенду, где он герой, воюющий на стороне добра. А может, тот миг, когда он увидел Бланку, – если это действительно случилось – хоть что-то да изменил в нем.

– Ты скучаешь по нему? – спрашиваю я у Стеллы. Мне все еще больно думать, какой ценой нам пришлось избавляться от Бланки. Как бы там ни было, Пит – ее отец.

Стелла мотает головой.

– Не волнуйся, мамочка. Мне хорошо с тобой, Луной и Ириной.

Она говорит это так жизнерадостно, что сложно не признать: ей и правда легче без Пита. Я вспоминаю тот злосчастный день рождения, который она нарочно испортила, потому что это был праздник, устроенный Питом для несуществующей, идеальной Стеллы.

Тот день рождения был накануне изнасилования. Пит обрушил весь свой гнев на Бланку, потому что не мог направить его на Стеллу.

Я спотыкаюсь о камень, едва не потеряв равновесие, и тут же инстинктивно прижимаю Луну к себе. Боже мой, Стелла же была дома в тот день. Я вспоминаю: Эмми должна была отвести ее на групповое занятие по плаванию, но затем написала мне эсэмэску, что Стелла отказалась идти, поэтому они с Лулу ушли без нее.

Вероятно, Стелла была в своей комнате, когда это случилось. Я молюсь, чтобы на ней были те шумоподавляющие наушники, которые я ей купила, чтобы бороться с сенсорными перегрузками и стрессом от школы. Ей нравился документальный сериал «Мир с высоты птичьего полета» – возможно, его-то она и смотрела. Всей душой надеюсь, что в тот момент, когда Пит приставал к Бланке, Стелла, ни о чем не подозревая, безмятежно любовалась миром журавлей и белых гусей.

Но… что, если она была в другой комнате? Когда появилась Бланка, Стелла могла быть в своем «убежище» и неплотно закрыть дверь. Она могла и не понять, что происходит. Но заметить, что Бланка в беде, было не так уж сложно.

Если она это видела, что она могла сделать? Что чувствовала? Возможно, она боялась рассказать мне, особенно если была не уверена, что правильно все поняла. Но если она молчала, в ней копилась злость. Ненависть дочери к отцу – это страшная, запретная история. Возможно, она нашла способ перенаправить свои чувства кому-то другому? Чтобы этот другой ненавидел Пита вместо нее.

Я втягиваю холодный воздух маленькими порциями, пытаясь успокоиться. Она всегда была очень способной. Еще малышкой она хранила молчание, копила слова, чтобы однажды выстрелить длинными, осмысленными фразами.

Она могла нарочно испортить себе волосы вазелином, чтобы они стали тусклыми и безжизненными. Могла нарочно переедать – а кто не наберет вес, питаясь одним мясным рагу? Изменить почерк. Притвориться, будто разучилась читать взрослые книжки. Для нее это было не сложнее, чем начать шаркать и ограничить себя простыми, примитивными фразами.

Она быстро научилась вязать, и это впечатляло, но тут впору вспомнить про «внезапную компетентность» – магию, с которой талантливые дети осваивают навыки за считаные часы. Как предполагал Пит, она могла использовать переводчик для ведения дневника. А с ее памятью выучить пару десятков армянских слов для краткого разговора с Ириной не составило бы труда.