– Тебе было страшно? – вмешивается Стелла.

– Я гулять с Бланка, ей три года. Я нести только свадебный платье. И часто Бланка. Нечего больше рассказывать. – Ирина скребет ложкой по дну тарелки.

Как-то я задумалась: а не преувеличивает ли она? Хижина в лесу, муж, запертый в печи, три дня пути через горы с ребенком на руках с одуванчиками вместо пищи. Но мы знакомы уже не первый день, и всякий раз она рассказывает свою историю одинаково, слово в слово. А если я пытаюсь выяснить больше, она мгновенно закрывается. Было это, потом то, а дальше – «нечего больше рассказывать». Видимо, так ей проще справляться с горем.

После ужина мы вяжем крючком, точнее, пытаемся это делать. Ирина учит нас обеих, но пока у нас получается так себе. Это успокаивает. Наши носки кривые и уродливые, зато теплые и долговечные.

– Твои петли слишком затянутый. Надо расслаблять руки.

– Зато этот носок будет вечным, – говорю я. – Посмотри, какой он плотный!

– Идеально для одноногий, – ворчит Ирина.

– Ты помнишь, как вязала раньше? – осторожно спрашиваю я Стеллу. Долгое время я боялась даже упоминать прошлое, когда она была Бланкой. Но теперь решаюсь об этом заговорить. Она снова Стелла, и ее рыжие волосы вновь пылают. – Носки – это непросто, да? – добавляю я, глядя, как она морщит лоб, возясь со спицами. – А ведь раньше ты вязала очень сложные салфетки.

Стелла пожимает плечами.

– Я не помню.

Я задавала ей и другие вопросы. Не скучает ли она по тушеной баранине, которую раньше так любила? Не хочет ли снова вести дневник? Ответ всегда один: «Я не помню».

Я спрашиваю не из праздного любопытства. Мне важно знать, помнит ли она то время, когда ее тело ей не принадлежало. Остались ли у нее вопросы, страхи? Но, похоже, ничего этого нет. Она искренне ничего не помнит. И я не давлю. Возможно, ее амнезия – это самозащита.

Когда Луна засыпает, мы пьем чай. У меня – чай с молоком, у Ирины – с вареньем, у Стеллы – молоко с вареньем.

– Недавно читала про Армению, – говорю я Ирине. – Там есть поговорка: «Чашка чая – залог сорокалетней дружбы».

Ирина фыркает.

– Где ты это читать? Я никогда такого не слышать.

Она захлебывается чаем, у нее начинают слезиться глаза, и мне приходится стучать ее по спине.

На следующий день мы берем жестяную банку с виноградными листьями, в которой лежит прах Бланки, и идем на пляж. Холодно, но Ирина вдруг останавливается и снимает ботинки. Без лишней стеснительности, почти буднично, она задирает юбку и стаскивает длинное термобелье.

– Ты что, собралась в воду? Ты с ума сошла, Ирина, замерзнешь! – кричу я.

Луна уютно устроилась у меня на груди в слинге. У нее никогда не было того сладкого аромата жимолости, но любовь к ней – иное, особое чувство – растет во мне с каждым днем. Ее глаза, полные любопытства, замечают каждую мелочь. Что за планы зреют в этой маленькой головке?

Я разуваюсь, снимаю носки и осторожно ступаю в воду. Волны щекочут пальцы ног, в воздухе чувствуется соленая свежесть. Ирина уже по щиколотку в воде. Она поворачивается к Стелле и протягивает ей руки.

К моему удивлению, Стелла тоже снимает ботинки и носки и идет к кромке воды. Раньше она боялась моря, но теперь страх остался в прошлом. Бланка ушла, а вместе с ней – и прежняя Стелла. На ее месте появляется кто-то новый. Все, что я считала «типично Стеллиным» или, напротив, «совершенно неподходящим для нее», больше не имеет смысла. Она давно переросла эти рамки. Теперь я должна позволить ей быть собой – раскрываться так, как она сама того захочет, день за днем.

Ветер хлещет нам в лица солеными брызгами.