– Вы оба утверждаете, что она ваша дочь, но при этом почему-то вы – ее палец указывает на меня – называете ее другим именем. Более того, в паспорте у нее другое фото, и ни один из вас не говорит на ее языке.

– Подождите! – восклицаю я. – Ее бабушка говорит по-армянски. Она как раз сейчас паркуется. – Я с лихорадочной скоростью набираю сообщение Ирине с просьбой подойти к охране и найти нас. А затем, немного подумав, добавляю: срочный вопрос.

– Я хотел бы поговорить с женой наедине, – говорит Пит.

Рольф и Гровер переглядываются и кивают.

– Пять минут.

Мы с Питом выходим в коридор.

– Заставь Стеллу прекратить этот цирк, – шипит он. – Иначе, Шарлотта, клянусь, я сделаю так, что мы оба проиграем. Я не успокоюсь, пока органы опеки не узнают о твоих проблемах с психикой. Мы оба лишимся права на нее. Она отправится к ближайшему родственнику. – Он делает паузу. – К моей матери.

– Она ведь тебе даже не нужна, – говорю я с ненавистью. Я была уверена, что просчитала все его ходы, но ошиблась. Я недооценила, насколько низко он готов пасть. Не могла представить, что он зайдет так далеко – похитит Стеллу или отправит ее к своей матери, лишь бы только дочь не досталась мне. И сейчас, чтобы одолеть его, мне придется увидеть его таким, какой он есть на самом деле, без иллюзий, без прикрас. Увидеть то, что так меня пугало. Яркий свет выхватывает отдельные детали на его лице: налитые кровью глаза, бороду, скрывающую волевой подбородок. Сейчас его рот кажется алчным, почти хищным. Как я вообще могла считать этого мужчину красивым?

Он задумчиво хмурится, и я вижу, что в этой голове уже зреет новый план. Его ум, быстрый и холодный, просчитывает варианты. Но я помню, каким он был буквально только что – там, в зоне досмотра. Когда полицейские задержали его и люди подняли телефоны, чтобы снять все на камеру. Как он был растерян. Буквально парализован. Обычно его лицо украшает обложки деловых журналов, экоактивисты раздают ему награды, а женщины ловят каждое его слово. А теперь вдруг камеры, шепотки, осуждающие взгляды. Общественное порицание – это для него в новинку. Это незнакомая, болезненная эмоция.

Его мать как-то рассказала мне, что в детстве, если Пит вел себя плохо – толкал кого-то или дрался, – она никогда не ругала его на людях. Она опускалась перед ним на корточки и спрашивала: «Почему ты так поступил?» По ее словам, его объяснения всегда звучали логично и правдоподобно. Он привык быть правым. Вырос с убеждением в том, что лишь его правда заслуживает внимания. Научился склонять окружающих на свою сторону. Но если это изменится, если люди начнут осуждать его, а не аплодировать, – это будет для него худшим наказанием. Хуже, чем потеря дочерей.

– Ты прав, – говорю я. – Это видео не попадет в руки полиции.

– Спасибо за благоразумие.

– Я отправлю его Нейтану. И не только. Оно окажется у каждого в Mycoship. Да, возможно, в суде оно не станет доказательством твоей вины, но люди сами вынесут тебе приговор. Твоей карьере придет конец, а без тебя Нейтан не удержит компанию на плаву. – Его лицо становится пепельно-серым, на лбу выступила испарина. В кои-то веки я на шаг впереди. – А еще я передам его журналистам. Люди обожают истории о падении. Представь заголовки: «Из экомагната в насильники». Разве не впечатляюще?

Пит нервно взъерошивает волосы, его взгляд становится отрешенным. Его слова обращены не ко мне – он будто разговаривает с самим собой, стараясь найти себе оправдание, удостовериться в собственной правоте.