Пока мы ели, я спросила:

– А как бы мы его назвали? Наш ресторан.

Глаза Морин сверкнули.

– Как-нибудь на французский манер – чтобы звучало модно. Только я не знаю ни слова по-французски.

– Ты знаешь «о-ля-ля», – напомнила я. – И, наверное, «бонжур»?

Морин захихикала.

– Решено: «О-ля-ля бонжур»!

С того дня у нас появилась маленькая традиция: готовить вместе по четвергам. Каждый раз, когда Морин вытирала каплю соуса с края тарелки или посыпала блюдо петрушкой, она непременно говорила:

– Для «О-ля-ля бонжур» ничего не жалко.

Эдит возвращалась домой не раньше семи, поэтому нам никто не мешал, если мы садились ужинать пораньше. Эдит я потом говорила, что уже поела, но не уточняла с кем. Почему-то я была уверена, что ей это все не понравится.

Как-то вечером я решила подурачиться: изобразила напыщенного французского официанта, плеснула немного воды в бокал Морин и попросила ее продегустировать «изысканное вино».

– Почувствуйте легчайший пг'ивкус лондонских тх'уб! Только лучшее для мадам!

Внезапно над нами нависла Эдит. Мы так смеялись, что не услышали, как она вошла. Она выглядела изможденной – возможно, из-за холода. Скулы резко проступили, а на щеках пылали два алых пятна. Она повернулась к Морин.

– Вы еще здесь? Мы ведь договорились: с девяти до четырех.

– Я осталась на чай с Шарлоттой.

– Я не могу платить за переработку.

– А я и не жду оплаты.

Морин встала и отнесла тарелку в раковину, а потом с поистине королевским достоинством выдавила на губку каплю моющего средства.

– Шарлотта сама все уберет, – сказала Эдит. – Уверена, ваша семья вас заждалась.

Беф бургиньон, который мы приготовили, вдруг неприятно забурлил у меня в желудке. «Ваша настоящая семья» – вот что имела в виду Эдит. Морин ушла, а мне так хотелось броситься за ней, обнять и пообещать, что до конца жизни я буду называть ужин «чаем».

После этого она больше не задерживалась. Мы успевали перекинуться парой слов в конце ее рабочего дня, но все бесповоротно изменилось. Когда я уехала, мы недолго перезванивались, но разговоры становились все короче, а вскоре остался один только обмен рождественскими открытками. Однажды я получила от нее пустой конверт, на котором было нацарапано только мое имя. Меня задело, что она не потрудилась написать хоть пару строк, но потом, во время одного из звонков Эдит, я узнала, что у Морин ранняя стадия болезни Альцгеймера и теперь она живет в доме престарелых. В следующий свой приезд в Великобританию я навестила ее, но она уже не смогла вспомнить моего имени.

Я нажала на паузу и смахнула слезу. Из ванной донеслись плеск воды и болтовня Стеллы. Потрясающе, подумала я, она купается и, похоже, в полном восторге. Как Ирине это удалось?

Стелла лежала на животе, вытянувшись на всю длину ванны. Ирина сидела рядом на закрытой крышке унитаза и улыбалась. Я присела на бортик, опустила руку в воду и тут же отдернула. Вода была горячей – точнее, теплой, как и полагается. Когда Пит набирал воду такой же температуры, Стелла орала так, будто ее хотели сварить живьем. А сейчас вот вовсю резвилась, гоняя ладошками волны. Я поймала себя на том, что улыбаюсь Ирине, и она улыбнулась мне в ответ. Стелла перевернулась на спину. Кожа у нее порозовела, как у младенца. Я вдруг ощутила безграничную радость и на мгновение словно перенеслась в другой мир – как в те минуты, когда я каталась на серфе и увидела рядом с собой дельфинов.

10

На следующее утро, в субботу, Стелла впервые в жизни вышла из комнаты уже одетая. Правда, выбрала она странное платье – мешковатое, бесформенное, почти до самых пят.