– Мне нужно время, чтобы закончить сюрприз. Когда все будет готово, я тебя позову.

По рецепту тушить это блюдо нужно было в тандыре – глиняной печи, в которой также пекли хлеб. К сожалению, у меня больше не было черной кастрюли Ирины, поэтому пришлось довольствоваться своей бледно-бежевой. Рагу готовилось долго – несколько часов. В конце я плеснула в кастрюлю немного армянского вина – всего капельку, для аромата. Я прекрасно помнила, кто затаился в теле моей дочери. Бланка.

Я накрыла стол на одну персону – с такой тщательностью, будто ждала важного гостя. Сложенная салфетка, ложка, вилка, кружка. Разогрела лаваш. Эта церемония была полной противоположностью семейным ужинам, по которым я так скучала последние недели. Я всегда считала, что люди должны есть вместе. Но мне хотелось показать Бланке свое уважение. Гомгуш – праздничное угощение. Прекрасно. Сегодня Бланка-в-теле-Стеллы будет пировать. В первый и, надеюсь, в последний раз она будет сидеть за нашим столом. И есть из керамической тарелки ручной работы, а не из пластикового стаканчика от йогурта.

Наконец я постучала в дверь Стеллиной комнаты.

– Все готово.

Стелла появилась в своем любимом темном платье, которое надевала только по особым случаям. Мы спустились на кухню. Она молча обвела взглядом стол, накрытый лишь для одной персоны. Лицо ее оставалось бесстрастным, но мне показалось, что в глазах промелькнуло что-то живое – возможно, искра предвкушения или даже радости.

– Прежде чем ты сядешь за стол, – начала я, – хочу тебя поблагодарить. За все, что ты сделала. За помощь, за труд. Надо было сказать это раньше, но лучше поздно, чем никогда. Спасибо за все.

Стелла села за стол и сощурила незнакомые, темные глаза. Я поняла, что она хочет остаться одна.

– Н-не… не буду мешать, – сказала я.

Я села на диван, затаив дыхание и прислушиваясь. Звяканье ложки о тарелку, прихлебывание, чавканье… Облизывает ли она пальцы? Возможно. В некоторых культурах чавканье – это признак того, что блюдо понравилось, вежливая форма похвалы повару. Я надеялась, что Бланка всем довольна, ведь это была ее последняя трапеза за нашим столом.

Когда я вернулась на кухню, ее тарелка была пуста, точно ее вылизал голодный зверек.

– Еще? – спросила я и тут же положила в тарелку еще одну щедрую порцию гомгуша. В итоге Бланка съела три порции. Она одиноко сидела за нашим длинным столом, сгорбившись над едой, и одной рукой крепко прижимала к себе тарелку, будто боялась, что я ее отниму. Я вспомнила вопрос, который однажды обсуждала в своей колонке по этикету. Как-то мне написали такое письмо: «Дорогая Шарлотта, я женщина с хорошим аппетитом, и друзья иногда говорят мне: "Ого, сколько ты уминаешь!" Вежливо ли комментировать, сколько ест женщина?»

Чтобы дать развернутый ответ, я поговорила с одной известной феминисткой. Она рассказала, что страх перед ненасытностью женщины глубоко укоренен в обществе. «Женщинам нельзя занимать чересчур много места и слишком уж много хотеть» – вот как она это сформулировала. Тогда ее слова показались мне чепухой. С какой стати кому-то бояться женщину, поглощающую плотный ужин? Разве кто-то всерьез думает, что лишняя порция пасты или пара дополнительных ложек десерта способны пошатнуть основы патриархата? Скорее уж это похвала: мол, молодец, что не поддалась давлению общества с его анорексичными идеалами. Здорово, что ты так любишь жизнь!

Но сейчас… сейчас я вдруг поняла, что в неуемном аппетите есть что-то пугающее, что-то первобытное. Что-то глубоко неестественное. Бланка ела не просто жадно, а скорее отчаянно, как будто хотела заполнить бездонную пустоту внутри. Разве столько вообще поместится в желудке у восьмилетнего ребенка?

– Что теперь? – спросила она низким, почти чужим голосом, когда наконец поднялась из-за стола.