Я начала мерить шагами комнаты, обдумывая, почему же она вернулась. Очевидно, ей что-то было нужно. Что-то связанное со Стеллой. Может, у нее имелось для нас какое-то послание? Хотя это странно, ведь при жизни она не отличалась общительностью. Она любила Стеллу, это я знала. Может, она пыталась ее защитить? Но почему тогда поработила ее тело?

Мой взгляд упал на крест, нарисованный напротив холодильника. Он никуда не делся. Я рассмотрела, что в этот раз он начертан маркером, хотя раньше – это я точно помнила – всегда был карандашным. Я осторожно коснулась его кончиком пальца. В памяти всплыли слова Уэсли: «Иногда дети не могут выразить чувства словами и используют те инструменты, что им доступны». Бланка, конечно, не была ребенком, но, возможно, нарисовала крест, чтобы рассказать о своих чувствах. В детстве мать заставляла ее стоять носом к похожему кресту в наказание за провинности. И она послушно стояла.

Раз крест раз за разом появлялся именно на кухне, напрашивался вывод, что это зловещее послание обращено к кому-то из жителей нашего дома. Вряд ли к Стелле, ведь Бланка очень ее любила. И вряд ли она могла нарисовать его для самой себя – зачем себя же приговаривать к наказаниям и возвращаться ради этого из мира мертвых? Оставались только мы с Питом. Кто-то из нас сильно обидел Бланку.

Вряд ли она хотела наказать Пита – он почти с ней не пересекался. И тут меня пронзила страшная догадка: в списке подозреваемых остаюсь только я. Когда Бланка отстранялась и перечеркивала мои попытки стать ближе, я послушно отступала, ни на чем не настаивая. Я не вникала в ее короткие, на первый взгляд ничего не значащие ответы, не пыталась понять ее молчание. Но ее скупое, повторяющееся «Ничего особенного» было посланием. Ее простое «О да» тоже несло скрытый смысл. Я же приняла ее заботу о Стелле как нечто само собой разумеющееся, не удосужившись узнать ее получше. Потому что, если быть честной, в глубине души не считала Бланку значимым человеком.

И вот она взяла мою дочь в заложники. Это был ее способ сказать: «Я значима. Я важна».

«Советы Шарлотты» гласили: «Сомневаешься – извинись».

Но я знала, что простого извинения будет недостаточно. Подарок с запиской не исправят положения. Покаяние должно быть искренним, глубоким. Я должна показать Бланке, что замечаю и уважаю ее личность. Что мне не все равно. Что она не пустое место. Мне нужно было хорошенько подумать, что бы понравилось Бланке. Когда небо за окном уже начало светлеть, я вернулась в постель, чтобы поспать пару часов. Мне предстоял важный день.

30

Когда Пит уехал на работу, я зашла в комнату Стеллы и сказала, что готовлю для нее сюрприз.

– Я сейчас пойду по делам, а тебе придется немного побыть одной, – объяснила я. Уроков не было из-за рождественских каникул. Обычно я боялась оставлять ее дома без присмотра, но теперь мы обе знали: восемь лет ей только на вид.

– Я не могу взять тебя с собой, иначе сюрприза не получится, – пояснила я.

Она кивнула.

– Со мной останется Веточник, – сказала Стелла. Она все еще дорожила куклой, которую смастерила вместе с Ириной.

Я отправилась в центр Масвелл-Хилла за продуктами для гомгуша, рецепт которого я отыскала в интернете. Купила картошку, пиво и отстояла очередь в дорогой мясной лавке, куда прежде никогда не заходила, чтобы взять три фунта нарезанной кубиками баранины.

Вернувшись домой, я попросила Стеллу пойти к себе и пока заняться вязанием.

– Мне нужно время, чтобы закончить сюрприз. Когда все будет готово, я тебя позову.