Рейн, моя массажистка, зачерпывает из баночки какую-то смесь и разогревает ее в ладонях.

– Это масло для тела, нашего производства. В составе – календула, алоэ вера и масло шиповника.

– Чудесно, – отвечаю я, но, едва ее пальцы касаются моей икры, нога непроизвольно дергается.

– Вы сильно напряжены, – мурлычет она.

– Пытаюсь расслабиться, – отвечаю я, а сама тайком хмурюсь. На массаже настояла доктор Бофор, после того как я ворвалась к ней в кабинет.

– Чтобы открыться, нужно полностью довериться, а доверие возникает постепенно, – сказала она.

Что верно, то верно. Будь я полностью откровенной на первом сеансе, она без колебаний прописала бы мне нейролептики. Вот только некогда мне доверительные отношения выстраивать. Может, стоит подойти к стойке регистрации, сказать, что у меня срочная ситуация, и потребовать ее номер.

– Попробуйте дышать глубже, – советует Рейн. Ее костлявые пальцы впиваются в мою плоть.

– Хорошо, – говорю я, но вдохи получаются короткими и поверхностными. Эта комната, уподобленная материнской утробе и задуманная как безопасное убежище, больше напоминает ловушку. Я лежу вниз лицом, завернутая в полотенца и уязвимая как никогда. Я даже не знаю, где мои туфли.

– Постарайтесь выбросить из головы мысли о туфлях, – советует Рейн. Я что, это все вслух сказала?

– Просто ответьте, где они.

– Дышите, – шепчет она. Резкая боль пронзает икру, и моя нога снова дергается. Рейн отступает. Кажется, я случайно ее лягнула.

– Разве нормально, что мне так больно? – спрашиваю я.

– Я едва вас касаюсь, – отвечает она.

– Хватит, мне это все не помогает, – говорю я, заворачиваюсь в полотенце, выскакиваю из комнаты и мчусь по коридору к кабинету доктора Бофор. Стучу, но в ответ тишина. Дверь заперта. Из лобби тянет холодком, и кожа покрывается мурашками. В отчаянии устремляюсь туда. Доктор Бофор уже почти у выхода. На ее плече висит сумка. Она одета в теплое зимнее пальто, больше похожее на мешок.

– Шарлотта. О Господи! – восклицает она, скользнув взглядом по полотенцу, прикрывающему мою наготу. Мне уже все равно. Она начинает искать глазами помощь. К нам подбегает запыхавшаяся Рейн и набрасывает мне на плечи пушистый халат.

– Вы велели мне расслабиться, – говорю я дрожащим голосом, вцепившись в рукав доктора Бофор. – Но как это сделать, если я схожу с ума от тревоги за Стеллу? Представьте, что ваш ребенок застрял под машиной. Сможете вы расслабиться? Я пыталась. Спросите у Рейн! – Я оборачиваюсь и вижу, что Рейн молча ретируется. – Вы должны меня выслушать, – снова прошу я доктора.

– Сперва мне нужно отправить сообщение. – Она открывает дверь кабинета, я прохожу внутрь и падаю на диван. Наверное, Бофор пишет своему партнеру, предупреждает, что задержится. В моем воображении возникает текст ее сообщения: «Не забудь, у Эдди сегодня карате. И оставь мне немного спагетти с болоньезе!» А потом – смайлик, эмодзи со спагетти на вилке и сердечко, сердечко, сердечко. Простые заботы, нормальная семейная жизнь. Осознает ли она, как ей повезло?

Наконец доктор устало входит в комнату, закрывает за собой дверь и садится.

– Вы правы, – говорю я. – Я должна рассказать вам все. Но откуда же взять доверие?

Она устраивается в кресле удобнее. Лицо у нее доброе, открытое.

– Я хочу вам кое-что рассказать. Однажды меня навестила мама. Уже после своей смерти.

– Метафорически? – уточняю я, уже готовясь услышать теорию о том, что все мы должны изгнать призраков своих матерей, чтобы стать самими собой.