Доктор Бофор качает головой.

– Нет, я видела ее у изножья своей кровати. Она была такой же реальной, как мы с вами.

Эти слова звучат так неожиданно, что я сперва не могу их осмыслить. Может, сверхъестественного в жизни больше, чем кажется, просто люди боятся об этом рассказывать. Как я боюсь открыться доктору Бофор.

– Более того, – продолжает она, – я встречала тех, кто переживал подобное. И не спешу считать это симптомом болезни.

Я смотрю на нее с изумлением. Может, у меня все же получится ей довериться? И она мне поверит? Доктор Бофор улыбается, и я слегка расслабляюсь. Наверное, она чудесная мать. И если ее дети просыпаются от кошмаров, она приносит им теплое молоко с медом и рассказывает, как они появились на свет, пока они снова не уснут.

– А что, если вернуться решила не мать, – начинаю я, – а тот, кого вы считали второстепенной фигурой в своей жизни?

– Моя задача – слушать, а не осуждать, – говорит доктор, и я начинаю рассказ о самых страшных событиях этой истории.

Тогда

29

Когда я вернулась домой после встречи с Ириной, Пит сидел в наушниках за ноутбуком – у него была конференция в Zoom. Я молча махнула ему рукой. Хорошо, что он занят и не станет мешать. Мне нужно было поговорить со Стеллой – ради такого я даже готова была ее разбудить. На верхней ступеньке лестницы мне стало дурно: пришлось остановиться и прислониться к стене. Легкие сдавило, дыхание сбилось, ребенок дернулся под ребрами.

Я толкнула дверь в комнату Стеллы. Ночь в Лондоне никогда не бывает по-настоящему темной – в дом неизбежно проникает уличный свет. Кровать пустовала. Одеяло было откинуто в сторону. Я перевела взгляд на середину комнаты и вздрогнула, увидев Стеллу. Она что, ходит во сне? Неужели у нее лунатизм? Если так, то включать свет не стоит – вдруг напугаю? Глаза у нее были открыты, но это еще не значило, что она не спит. Я на цыпочках подошла ближе и осторожно положила руку ей на плечо, надеясь, что смогу вернуть ее в постель. Ее тело было плотным, каменным, неподвижным, и мне подумалось, что, даже если бы я ее толкнула, она бы не упала. Теперь я точно знала: она не спит.

– Что ты делаешь? – прошептала я.

– Ничего особенного, – отозвалась она.

У меня побежали мурашки. Так всегда отвечала Бланка, когда я спрашивала, что она делала на выходных.

Ирина рассказывала, что ее бабушка верила в злых духов, способных вселиться в беременную женщину. А что, если они могут завладеть ребенком?

– Скажи, почему ты не ешь со мной?

– Мне неуютно.

– Почему у тебя почерк Бланки?

– Это мой почерк, – прошептала она.

– А дневник? На каком он языке?

– На моем.

– На армянском?

От нее пахло хлоркой – даже сильнее, чем от джакузи, где утонула Бланка. Стиснув зубы от бессилия, я включила свет.

Год назад, на Хеллоуин, Пит и Стелла нарядились зомби. Латексный грим с «ранами» выглядел жутко реалистично. Они очень хотели меня напугать, поэтому пришлось подыграть и изобразить страх. Но даже под толстым слоем грима я видела свою Стеллу – с ее копной рыжих волос и звонким голоском. И с той же отчетливостью понимала теперь: передо мной не она. Тошнота подступила к горлу. Ни Ирина, ни Пит – никто из них не заставлял ее притворяться Бланкой. Она была Бланкой – на каком-то непостижимом уровне.

Дыши глубже, приказала я себе. Когда у Стеллы случались «приступы паники», я всегда заклинала ее: дыши, дыши, дыши; но как внушить себе спокойствие, если страх сдавил горло и не дает сделать даже короткий вдох?

Бланка – человек. Точнее, она когда-то была человеком. От этой мысли мне стало легче. Теперь она дух, но с ней, вероятно, еще можно поговорить.