Сверху раздался возглас, полный удивления.

– О!

А затем – тишина.

Что это было? Она ведь обрадовалась? Я рванула наверх. Стелла стояла в углу комнаты, закрыв лицо руками. Боже, нет. Ей не понравился мой сюрприз. Как же так? Еще три месяца назад она закатила настоящую истерику, когда отец выбросил олушу в компост. А теперь перед ней – куда более интересная и крупная добыча, причем в идеальном состоянии.

– Стелла, детка. Все хорошо, правда. Это подарок, – пояснила я. Очевидно, сюрприз не удался. Я опустилась на колени перед ней и обняла за плечи. – Я купила ее для твоих научных опытов.

Стелла не убирала рук от лица. Ее страх был неподдельным. Я не увидела ни восторга, ни любопытства – один только чистый страх. Мне стало дурно. Куда подевалась моя странная, бесстрашная, одержимая наукой дочь? Я прижалась к ее окаменевшей груди.

– Стелла, Стелла, девочка моя. Что с тобой такое? – мой голос дрогнул.

– Твою мать, что за чертовщина? Откуда тут эта гадость? – воскликнул Пит у меня за спиной. Я обернулась. Муж потрясенно навис над кроватью.

Я вскочила на ноги.

– Все нормально, все хорошо. Не выражайся при ней! – Меня колотило. Я смахнула слезы дрожащей рукой. – Это я купила. И положила сюда. Думала, Стелле понравится. – Я снова повернулась к дочери, шмыгая носом. – Малышка, ты же помнишь олушу? Это вместо нее. Только чайка больше и лучше.

Но Стелла отшатнулась от меня, как от чужой. Может, ей важно было самой найти птицу для экспериментов – в ее природной среде? Наверное, мертвая птица в коробке – это что-то противоестественное, жуткое и подозрительное. Да и непонятно, как же она на самом деле погибла. Мне снова вспомнилось, как дочь радовалась олуше.

– Папа? – едва слышно позвала Стелла.

– Стелла, родная, – сказала я, – не смотри на папу, смотри на меня. Тебе не нужно притворяться другим человеком. Я знаю, какая ты на самом деле. Му, я какаду! Ты же помнишь, что нужно сказать? Пожалуйста, Стелла. Му, я какаду. А ты? Что ты ответишь? – Молчание. – Прошу тебя, Стелла, – молила я.

Она смотрела на меня чужими, незнакомыми глазами. Они будто бы вдруг потемнели и сузились. И тут я вдруг поняла: она не притворяется другой ради отцовского одобрения. Она действительно изменилась. Но ведь это невозможно. Я бессильно опустилась на ковер.

– Стелла? – Пит взял ее за руку. – Спускайся пока вниз. Я тут все уберу. Пойдем, я тебя отведу.

Вернулся Пит в резиновых перчатках. Он взял птицу, сунул ее в мусорный пакет. Я с трудом поднялась с пола. С хмурым, напряженным лицом Пит сдернул простыни с кровати, свернул их в комок и спросил:

– Ты можешь объяснить, с чего ты вообще взяла, что она обрадуется мертвой птице в своей постели?

– На постели, а не в постели! – поправила я его. – Стелла ведь любит такое. Ты сам видел, что было, когда ты выбросил ту олушу. Я хотела все исправить.

Пит взял в руки белье и мусорный пакет.

– Иди полежи или еще чем-нибудь займись. Я скоро вернусь, и поговорим.

Я ушла в нашу спальню и легла прямо в одежде. Крепко зажмурилась, но так и не смогла забыться. Простыни из бамбуковой саржи, такие экологичные и долговечные, казались шершавыми, как наждак. Вскоре Пит вошел в комнату и сказал:

– Ты меня пугаешь. Откуда-то взялась враждебность к Стелле. Да и ко мне тоже. Исправляешь каждую ее грамматическую ошибку, не хвалишь за успехи в плавании. Будто не замечаешь, когда я провожу с ней целые дни, готовлю ужин… А теперь эта птица. Какого дьявола?

– Это морская чайка, – уточнила я.