– Прости меня. Теперь я приму наказание. Смотри.

Я включила фонарик на телефоне, показала ей крест, а затем прижалась носом к холодной шершавой стене. Даже в темноте я чувствовала на себе взгляд Стеллы. Я стояла спиной ко всему миру и чувствовала себя уязвимо и беззащитно, как ребенок, ожидающий шлепка.

Но странное дело: с течением времени стыд и страх отступали. На смену им пришло чувство облегчения, будто справедливость наконец восстановилась. Наверное, так чувствовала себя Бланка в детстве. Может, такие вот «стояния» у креста и правда утешали, дарили чувство безопасности. Делали мир понятным. Ясным. Простым. Давали четкую инструкцию. В отличие от жизни в сером мегаполисе, где все хаотично и запутанно, где говорят на трудном языке и подают незнакомую еду. Где люди купаются в роскоши и привилегиях и не догадываются, каково это – потерять отца, которого вытащили ночью из постели и сожгли только за то, что он этнический армянин. Ирина боролась за жизнь с неистовой силой. Ей удалось спасти Бланку, перейти через горы, добраться до Армении, а потом и до Лондона. Но, может быть, эта борьба ее опустошила, сделала равнодушной к родной дочери.

– Теперь я тебя понимаю, – прошептала я. – Прости.

Я на миг прижалась лбом к стене, чувствуя невероятную усталость, а потом обернулась.

Сзади никого не было. Только шумная стена дождя.

– Стелла! – позвала я. Я свернула за угол кафе, обошла его. Никого. Лишь сырость и мрак. – Стелла?

У озера тоже никого не было. Я сделала еще несколько шагов и оступилась. Нога скользнула по мокрым, гниющим листьям, и я рухнула на четвереньки. Ладони горели, колени саднило, дыхание сбилось, а живот свело так, что я не могла вдохнуть.

Вскоре боль немного отпустила, но страх только нарастал.

– Стелла! – закричала. – Стелла! Стелла!

Взгляд зацепился за темное пятно вдали, у ограды. Сердце ухнуло вниз. Нет, это тоже не Стелла, а поваленное дерево, на котором она так любила играть.

– Стелла!

Я дважды обежала пруд, громко повторяя ее имя. Она где-то рядом. Она не могла уйти.

Дрожащими пальцами я набрала номер Пита. Губы онемели от холода и не слушались, слова путались.

– Господи Иисусе, Шарлотта! Как ты могла ее потерять?! Что вы делали в этом чертовом парке в темноте?.. Ладно, неважно. Скоро буду.

Диафрагму так больно сдавило, что я согнулась пополам, хватая ртом воздух. Свет вокруг померк, и лондонский парк исчез, словно его никогда не существовало. Вокруг раскинулась бескрайняя черная пустошь. На горизонте едва мерцали огоньки – их разожгли другие люди, у которых были дрова и кров. А у меня не осталось ничего. Только холод, пробиравший до самого сердца и заморозивший все внутри.

Боль накатила снова. Я вцепилась в ограду, пытаясь устоять, но ноги подогнулись, и я рухнула на землю. Мимо меня кто-то торопливо прошел. Я хотела попросить о помощи, но говорить было слишком больно. Человек наверняка понял, что я в беде, но оставил меня наедине с моими мучениями – возможно, решил, что невежливо лезть не в свое дело.

Пошатываясь, я обошла озеро еще раз. Слезы лились без остановки. Я больше не чувствовала своих пальцев. Казалось, невидимые гигантские ножницы отрезали их, оставив только тупую боль. И я знала, что заслужила это. Я бы хоть все руки отдала, лишь бы вернуть Стеллу. Да что там руки, даже своего нерожденного ребенка.

И тут телефон ожил, издав короткий сигнал. На экране высветились два слова: «Она здесь».

Пит сам открыл дверь, пока я возилась с ключом, судорожно пытаясь вставить его в замок.

– Она вернулась сама.