А вот как звучал перевод: я ненавижу этого человека.

Я похолодела. Какая сильная ненависть. Вряд ли тому, кто пробудил в Бланке это чувство, удастся отделаться покаянием у креста. Наверняка она хочет, чтобы этот человек страдал.

Теперь я понимала: Бланка не испытывала ненависти ко мне. Я была ее союзником, если можно так выразиться. Ведь она показала мне свой армянский дневник. Это не случайно. Она дала мне часть ответов – но далеко не все. Остальное нужно было найти самой.

Я часами бродила по дому, не в силах сфокусироваться на «расследовании». Мысли скакали в голове, как маленькие серебряные шарики по пластиковому подносу, который нужно наклонять, чтобы они попали в лунки. Они сталкивались, перекатывались, отскакивали друг от друга, не давая сосредоточиться на чем-то одном.

В полдень пришла боль, и это уже были не просто схватки Брэкстона-Хикса. Казалось, все мое тело сжали железные тиски. Я опустилась на колени и уперлась лбом в край кровати. Тридцать недель. Еще слишком рано. Я понимала: надо поехать в больницу. Меня наверняка переведут на постельный режим. Но если я сейчас остановлюсь, то потеряю шанс спасти Стеллу. Времени у меня не оставалось.

Мне нужна была информация о Бланке. Я понимала, что Ирина теперь вряд ли захочет со мной откровенничать. Но если пробраться к ней в дом в ее отсутствие, можно тайком осмотреть комнату Бланки, ее вещи. Может, у нее был ноутбук с несложным паролем или она тоже вела дневник. При жизни Бланка оставалась для меня загадкой, но теперь, после смерти, я могу раскрыть ее тайны и секреты. Возможно, скоро я найду ответы – и имя того, кто причинил ей такую боль и вызвал столько ненависти.

У дома Ирины я задержалась, пытаясь угадать, внутри она или нет. Я надеялась, что увижу, как она выходит, и тогда все прояснится. Один раз, набравшись смелости, я прошла мимо окон, чтобы проверить, не сидит ли она у подоконника, но так ее и не увидела. Может, она вернулась к работе в хосписе и сейчас ухаживает за умирающими. Но если она дома, звонить в дверь бессмысленно. В последний раз Ирина ясно дала понять, что думает обо мне.

Сгустились сумерки, и вновь пошел холодный дождь. Я была в таком смятении, что выскочила из дома без куртки и даже без телефона, – и только теперь это заметила. Мимо спешили люди; их лица скрывались под капюшонами, а ручки тяжелых пакетов с продуктами, наверное, больно врезались в ладони.

Я все-таки позвонила в звонок два раза. Я не знала, что скажу, если Ирина откроет. На темном асфальте уже блестели лужи. Я нажала на кнопку в третий раз. В доме было темно, изнутри не доносилось ни звука. Я попробовала открыть окна, но не получилось. Поискала у входа запасной ключ. Но у дома не было даже горшка с геранью.

И тут я заметила тропу между ее домом и соседским. Калитка оказалась не заперта, и я вышла на задний двор. Через забор виднелся соседский участок. На месте, где когда-то стояло джакузи, теперь был недоделанный деревянный настил. Это возмутило меня до глубины души. Неужели они собирались летом жарить свиные отбивные с розмарином и беззаботно обедать под открытым небом на том самом месте, где Бланка когда-то ускользнула в небытие?

Я побродила по унылому, темному саду. Под ногами лежал бетон, кое-где виднелись ржавеющие столы и стулья, а в глубине сада разрослись колючие кусты. Я проверила заднюю дверь – естественно, она была заперта. Повернувшись, я споткнулась о расколотый кусок бетона. Боль пронзила ступню, и я от души выругалась. Наверное, это единственное место, куда Ирина могла спрятать ключ. Я присела, заглянула под осколок. Меня встретила одна только извивающаяся мокрица. Я опустилась на четвереньки. Боль в животе нарастала. Я застонала. Меня охватило отчаяние. Время поджимало.