В промежутке между схватками вернулась Ирина. Теперь на ней был надет фартук, а в руках она несла ворох каких-то вещей. Она закрыла дверь, и я запаниковала. Зачем?

– Нет-нет. Позвоните в скорую! Позвоните Питу! Пожалуйста! – взмолилась я перед новым приступом боли.

Меня едва не стошнило. В это время Ирина, опустившись на колени, расправляла на затхлом ковре занавеску для душа.

– Слушать меня. Ты должна быть спокойна. Я это делать много раз.

– Нет, нет, нет, – лепетала я. – Я не буду рожать здесь… Я не смогу… Не сейчас!.. Стелла в опасности… слишком рано… ребенок умрет… я умру…

Ирина покачала головой:

– Воды отходить. Поздно. Слишком поздно для больница.

– Что? Нет. Пожалуйста, вызовите скорую. Хотя бы позвоните Питу! Пожалуйста! – умоляла я, затем новая схватка унесла меня в темный водоворот, где не существовало ничего, кроме боли. Все утратило смысл, даже я сама. Остались только мучения и стоны. Когда я все же вынырнула из этого омута, то почувствовала, что Ирина уже сняла с меня кроссовки и теперь стаскивает джинсы для беременных. Я слабо запротестовала, но новая волна боли лишила меня сил, и я позволила Ирине снять и нижнее белье.

У меня начались роды. Слишком рано. Слишком внезапно. В голове крутилось: я не выживу, и мой ребенок тоже. Мы оба истечем кровью. А потом Ирина унесет безжизненный комочек плоти и зароет в компост. Мой ребенок в обмен за ее. Вот чего она хотела с самого начала.

Схватки накатывали одна за другой. Меня стошнило. Ирина велела мне лечь на левый бок и подала стакан воды. На вкус она была как ржавые монеты.

– Не уходите, – умоляла я. Она снова исчезла, но вскоре вернулась с ножницами, завернутыми в тряпку.

В редкие минуты, когда разум прояснялся, я смотрела на белый потолок и видела там маленькие бугорки – они были похожи на лишай. Бланка тоже когда-то смотрела на этот потолок и мечтала о далеких мирах, о галактиках, о путешествиях на корабле ТАРДИС. Я закрыла глаза и увидела нас с ней в красной пустыне. Три солнца поднимались над горизонтом: на новой планете начинался рассвет.

Резкая пощечина вернула меня в холодную, сырую комнату. За ней последовала еще одна.

– Шарлотта! Слушать! Ты не мочь спать. Ты тужиться. Сейчас, Шарлотта!

– Нет, – простонала я. – Я не могу, не могу. Прошу…

Я снова закрыла глаза, чтобы вернуться в красную пустыню. Я заслужила это наказание. Я была согласна на все, лишь бы это скорее прекратилось. Пусть мой ребенок умрет и свадебное платье Ирины станет его саваном.

Ирина села за моей спиной и с нечеловеческой силой притянула меня к себе. Схватила меня за руки.

– Шарлотта. Ребенок идти. Быть готова. Надо тужиться.

Боль вспыхнула ослепительным белым солнцем, и я оказалась внутри него. Меня окружили женщины, шептавшие молитвы. Это были не Эдит и не Дайан. А Ирина. Ее мать. И мать ее матери. Я была дочерью Ирины, которая родила на свет ее внучку. Женщины ее семьи кружили, молились, приносили чай, укрывали меня полотенцами, а где-то в воздухе витал запах свежайших лепешек. Эти женщины жили, выживали, готовы были на все ради своих дочерей. Я должна стать такой же. Не дать этой линии оборваться на Бланке. Это в моих силах.

Ирина не виновата в том, что Бланка умерла. И я не виновата. Я почувствовала любовь – теплую, укутывающую. Я тужилась. Тужилась. Тужилась.

И вдруг все стихло. Ирина быстро и ловко обрезала что-то ножницами и взяла на руки крошечный сверток. Младенец был таким маленьким, что легко уместился бы в моих ладонях. Он был с головы до ног покрыт белой липкой смазкой.

– Девочка, – сказала Ирина, и голос ее задрожал. Нет, она не ненавидела меня. Но я боялась поднять глаза. Боялась снова стать плохой матерью.