Ирина сжала мое плечо.

– Ты хороший мать, – произнесла она.

Я посмотрела на нее, и нас будто бы связала тонкая, неуловимая нить. Да, не ее вина, что Бланка умерла. Ирина была неидеальна, но сделала все, что могла. Как и я.

32

Я ковыляла по коридору к отделению интенсивной терапии для новорожденных, каждый шаг давался с трудом и отзывался болью. По словам врачей, Ирина все сделала правильно, но после ее манипуляций с ножницами потребовались дополнительные усилия – теперь уже от хирургов. Мои раны зашили, из головы достали мелкие осколки стекла, на руку наложили пару швов. Питу я сказала, что это был несчастный случай: что я якобы потеряла сознание от боли и ударилась о стеклянную дверь. Поверил ли он? Я не знала. К счастью, он не стал задавать лишних вопросов.

Моя дочь, которой исполнился всего один день, лежала в прозрачном инкубаторе под лампой для лечения желтухи. Из ее носика и ротика торчали трубки, а тельце было опутано проводами. Кроме желтухи у нее выявили недоразвитость легких. Медсестра помогла мне достать малышку, и я села в кресло-качалку, надеясь ее покормить. На голове медсестры был ободок с оленьими рогами – в честь скорого Рождества. Я приподняла больничную ночнушку и приложила дочку к груди. Ее нежная кожа коснулась моей, но трубки и провода мешали почувствовать единение. А еще она пахла совсем не так волшебно, как Стелла. Ее запах был соленым и напоминал рыбный. Она так и не проснулась и не взяла грудь. Я вернула дочь медсестре.

Пит уже вез Стеллу, чтобы она познакомилась со своей младшей сестренкой, и я нервничала, как она отреагирует. Если точнее, меня тревожило, как себя поведет Бланка, поселившаяся внутри нее. Бланка привыкла к моему безраздельному вниманию и не умела делиться. Новый ребенок, из-за которого я оставалась в больнице и не появлялась дома, мог вызвать бурю недовольства.

Мы встретились у входа в отделение интенсивной терапии. Я обняла Стеллу. На ее лице застыло нечитаемое выражение. Я повела ее к инкубатору и показала новорожденную. В этот момент малышка ожила. Глазки приоткрылись, крошечные кулачки судорожно сжимались и разжимались, а лицо стало мечтательным, будто она пыталась вспомнить свой сон.

Стелла улыбнулась, и я почувствовала облегчение. Бланка всегда находила общий язык с малышами. Наверное, я зря волновалась. Стелла подарит младенцу покой, как когда-то ей – Бланка.

Мне вдруг захотелось спросить Стеллу: «Кто тот человек, которого ты так ненавидишь?» Но я знала, что это бесполезно. Бланка была рядом, внутри Стеллы, но оставалась собой. Она всегда избегала многословия и прямых ответов.

Мы оставили малышку – пусть спит – и вернулись в мою палату. Стелла достала вязание – одеяло сложного рисунка, с кисточками и узором из шестиугольников. Получалось у нее прекрасно, почти профессионально, хотя занялась она этим недавно. Разумеется, и тут не обошлось без Бланки. Я отшатнулась от одеяла.

В палату вошла медсестра с шампанским, чаем и булочками. Пит положил меня в лучший платный роддом Лондона. От нашего дома сюда можно было добраться за сорок минут на метро, а из окна открывался вид на Риджентс-парк[23].

– Как тебе имя Луна? – спросил Пит. Я оторвалась от своих мыслей и посмотрела на него. Здесь, среди измотанных матерей и снующих медсестер, он, такой ухоженный и мужественный, выглядел как красавец-доктор из мыльной оперы, которую мы смотрели с Морин.

Стелла и Луна. Звезда и Луна. Это было слишком мило, немного банально. Но Луна – действительно красивое имя, а я была слишком измучена и не могла придумать ничего лучше. Швы ныли и зудели, рука пульсировала, в голове шумело от усталости.

– Пусть будет Луна, – согласилась я. Наверное, Пит уже прикидывал, где сделать новую татуировку.