– Давай, – сказала Симона.

Дамиан перехватил факел в руке и двинулся в направлении железных ворот. Симона услышала, как завопил ассистент режиссера, ответственный за сегодняшние съемки:

– Какого хрена он делает?! – но это уже не имело значения. Взрывы уже грохотали. Огонь разгорался. Из‑за кустов поднялись языки пламени.

– Еще огня! – закричала она.

– Хотите спалить всю съемочную площадку? – спросил Остердей.

– Мир возродится в огне! – Она отпихнула пиротехника от пульта и выкрутила рукоятки почти на максимум. Оглушительный рев пламени поглотил все звуки. Симона раскинула руки и призвала первозданный огонь – огонь, из которого родилась вселенная. Она чувствовала, как огонь проходит сквозь ее душу. Она фокусировала стихию, как увеличительное стекло фокусирует солнечные лучи. Огонь бушевал в самых темных и потаенных глубинах ее существа. Он ревел у нее внутри. Она сама стала огнем. Жидкое пламя растекалось по телу, как пылающий электрический ток. Она наблюдала за Дамианом, который уже подходил к воротам. Он был весь охвачен пламенем. Но огонь его не обожжет. Огонь не причиняет вреда тому, кого создал сам.

– Он горит! – закричал Остердей. – Надо немедленно вызвать пожарных.

Она рассмеялась.

А потом выкрикнула слова, обращаясь к ревущему пламени: О древние Боги, восстаньте от сна и молчания, в кои ввергло вас мерзостное христианство, вспомните про свою силу... отнеситесь с участием и состраданием к вашей покорной служанке... возьмите меня и используйте... я буду смиренным проводником вашей невыразимой мощи... создания за пределами добра и зла... окружите это священное место огненным кругом... сотрите границы между явью и сном, и тогда сновидения обретут плоть... верните мне силу того существа, которого я держу в плену в царстве теней... дайте мне эту силу, умноженную тысячекратно, дабы я могла послужить вам сейчас и потом – на века...

Она взглянула на Остердея, вбирая в себя силу темного пламени. И вдруг поняла, что теперь ее взгляд может убивать. Когда пиротехник почувствовал на себе ее взгляд, он весь съежился и втянул голову в плечи. Он как будто почувствовал, что пришел его смертный час. Она почувствовала, как пламя вырвалось из ее души. Два луча света ударили из ее глаз и вонзились в Остердея. Он отшатнулся. Даже Жак, который давно привык к сверхъестественным манифестациям, слегка попятился.

Остердей сделал еще пару шагов назад, в направлении огня. А потом он взорвался. Череп раскололся, как будто что‑то разорвало его изнутри, мозги потекли изо рта и из носа. Живот раскрылся, и внутренности вывалились наружу. Кипящая кровь с шипением брызнула во все стороны. Оторванная рука полетела в направлении камеры и ударилась в оператора, которого сразу же охватило пламя. Ассистент режиссера пытался что‑то кричать в свою рацию, но та загорелась у него в руке. Он отшвырнул ее в сторону. Осколки обожженных костей ударили ему в лицо, превратив его в кровавую пиццу. Он истошно кричал, но его криков было не слышно за ревом огня.

Жак выпустил фи красу из коробки. Дух тут же пополз к массе обугленной плоти, в которую превратился Остердей, и принялся жадно чавкать. Симона решила: и пусть себе. Пусть насытится. Ему понадобятся все силы для последнего противостояния – потому что уже очень скоро ему придется столкнуться лицом к лицу с его внучкой, которую он когда‑то любил, и существует пусть малая, но вероятность, что его могут сбить с его истинного пути, предначертанного для него судьбой...

Да, это красиво, подумала про себя Симона. Красиво и поэтично. Даже Дамиан выглядел величественно и красиво – сейчас, когда подходил к иллюзорному образу дома Тимми Валентайна с факелом возрождения в руках.

Огонь уже бушевал вовсю. Языки пламени растеклись по фасаду особняка. И Дамиан стоял перед самым входом, ликующе потрясая горящим факелом.