Есть серьезные опасения, что актеры и съемочная группа «Валентайна» – в том числе всемирно известный режиссер Джонатан Бэр, знаменитый Джейсон Сирота и юный Эйнджел Тодд – остались в зоне пожара, на съемочной площадке в Узле... Вертолетам не удалось прорваться сквозь стену огня... общая площадь пожара на данный момент составляет квадратную милю... на съемках с воздуха видно, что город, где когда‑то был дом Тимми Валентайна, изолирован в кольце огня... точно в центре лесного пожара... В конце сезона лесных пожаров, после такого обильного ливня... ученые утверждают, что данный пожар – какая‑то аномалия... каприз природы...

– Мы уже здесь, Марджори, – тихо сказала Симона. – Приготовься. Пора.

Преподобный Дамиан Питерс встал в дверях. Горящий лес у него за спиной создавал зыбкий сияющий фон, отчего фигура проповедника казалась огромной и черной, почти демонической. Дамиан улыбался суровой и неумолимой улыбкой, какой улыбаются только боги. Симона знала: это ее властелин и ее слуга. Величайший из величайших, но и он все равно склонится перед волей Богини. Ибо так было всегда.

– Преподобный Питерс! – воскликнула мать Эйнджела Тодда. – Я вас видела по телевизору. – Как будто, подумала про себя Симона, человек может стать для нее реальным только в том случае, если она его видела по телевизору. – Я ваша большая поклонница. – Марджори произносила все это с благоговейным придыханием, в нелепых потугах на роль прожженной соблазнительницы, которая вдруг сподобилась счастья познакомиться лично с каким‑нибудь знаменитым киноактером из общепризнанных секс‑символов. Дамиан – уж никак не Джеймс Дин – раскинул руки в «распятой» позе и пробормотал невнятное благословение.

– Это правда, – прошептала Марджори Тодд. – Вы пришли за мной. Я знала, что так и будет. Я знала. Вы часто мне снились. Господи, проявите ко мне милосердие. Я творила ужасные вещи, преподобный, ужасные... я молю о прощении.

– Я пришел за тобой, – сказал преподобный Дамиан Питерс.

– О, я чувствую, как мое сердце переполняется чистым восторгом.

– Да.

– А вы не могли бы... то есть пока это все не началось... не могли бы вы дать мне автограф?

– Конечно, мэм. С удовольствием. – Снова – само обаяние. – У вас есть ручка?

Женщина умчалась в заднюю комнату трейлера. Симона пристально посмотрела в глаза Дамиану.

– Только не дрогни сейчас, – сказала она.

Жак возник за спиной Дамиана в дверях, держа в руках коробку с фи красу.

– Как я могу?! – искренне возмутился Дамиан.

Марджори вернулась с ручкой и Библией в кожаном переплете.

– Преподобный, – сказала она, – я знаю, что это писали не вы, но, по моему скромному разумению, для распространения Божьего слова вы сделали больше, чем кто‑либо другой в этом мире. Я не верю всему тому, что о вас говорят. Я верю только вам.

Она была вся растрепанная, выглядела ужасно. Глаза распухли и покраснели от слез. Но, когда она уходила за ручкой, она успела попутно подкрасить румянами щеки и надушиться дешевенькими духами. Она была совсем не похожа на мать ребенка, который уже «стоил» миллион. Каждый жест, каждое слово выдавали ее простецкое происхождение. И все же из этой твари произойдет грандиозное возрождение в крови и слезах, подумала Симона. Ее нужно ценить и беречь. Как величайшее из сокровищ. Да, сказала себе Симона. Я должна ее полюбить.

Как все удачно сложилось, подумала Симона. Лучшей жертвы для ритуала Шипе‑Тотека не найти, даже если специально искать. Кожа вся в складках, висит мешком. Раньше ей не попадалось такого удачного экземпляра.